Бецко Анна, ученица 11 «Б» класса школы №1 г.Дубны
Рассказ моей бабушки Михайлюк Раисы Александровны
Словно воды Волги неумолимо течёт
время жизни. Вот уже проводили на пенсию
детей воны, а что же говорить о ветеранах-
фронтовиках и тружениках тыла. Однако
память о тех жестоких днях войны не имеет
права на забвение.
Шёл август 1942 года. Мы жили в Алтайском крае. На селе заканчивались уборочные работы. Пошёл второй год, как началась война. И хотя мы осознавали, что рано или поздно отца возьмут на фронт (он работал трактористом и имел, как тогда говорили, «бронь»), всё же, когда пришла повестка, призывающая идти отцу на войну, прозвучало это как гром среди ясного неба. В семье оставалось трое детей, мать ждала четвёртого, я была старшая, мне шёл шестой год.
Отца и ещё несколько человек провожали всем селом. Поплакали, порыдали, и пошла жизнь своим чередом. В наш дом вошла беда.
Где-то месяц спустя после ухода отца на войну, у нас родилась девочка. От отца пришло первое письмо из войсковой части. Оказался он из Алтайского края в Калининской области. Мама написала письмо, в котором сообщала, что в семье всё хорошо, родилась дочка, назвали Валей, и положила в это письмо тридцать рублей – тогда это была красненькая бумажка. Много тысяч вёрст прошёл тот солдатский треугольник с фронтовыми почтальонами, но, так сложилась судьба, вернулся он в родное село вместе с похоронкой. В том письме-треугольнике без марки и незапечатанном остались лежать те тридцать рублей, никем не тронутые.
Похоронка сообщала, что красноармеец Хайдин Александр Егорович 54-го стрелкового полка 19-й дивизии пропал без вести 27 декабря 1942 года в боях под Великими Луками. Все эти подробности мы узнали много-много позже. А в те дни всем селом поплакали, попричитали, и стали жить дальше, с тревогой поджидая прихода извещений о гибели близких в каждую деревенскую избу.
Отец стоит в моих глазах, как живой, до сего дня. Он был высокого роста, красивый, сильный и жизнерадостный. Ему было 34 года.
Зима. Сибирские морозы и метели известны. Четверо детей сидят на печи, ждут мать. Она работает на ферме дояркой, идёт отёл коров, и дежурить приходится, хотя и по очереди, круглые сутки. В избе утренний полумрак, холодно, на столе мерцает огонёк, который излучает коптюшка, а в углу под потолком иконы с богом, которому, видимо, никакого дела нет до этой горстки ребятишек.
Прибежала мама, принесла выломанную из своей ограды лесину, покормила, чем бог послал: по две картошки и кружке молока – и, погасив огонёк, вновь поспешила на ферму: нельзя было потерять ни одного телёнка.
Мы начинаем пилить дрова для топки печки. Валю сажаем на лесину, а сами с Мишкой берёмся за пилу, а потом за топор. Всё это делается в избе на полу. Лучинки для растопки подготовлены заранее. Печь заряжена, я выбегаю на улицу, чтобы увидеть, у кого из трубы идёт дым. Получив у соседей горящих угольков в железную банку, бегу домой.
В избе у окна стояла большая, широкая скамья, на которой можно было даже спать. Всей командой подтаскиваем её к печке, забираемся все четверо на неё и приступаем к растопке печи. Тлеющие угольки обкладываем лучинками и щепочками и начинаем старательно раздувать угольки. Огоньки вспыхивают, цепляются за лучинки, те, дружно потрескивая, разгораются. С тревогой, затаив дыхание, ждём, возьмутся ли поленья, ведь они же мёрзлые, но, к нашей радости, огонь берёт своё и поленья начинают шипеть, парить и всё же загораются.
Сидим вчетвером на скамейке, смотрим на горящие поленья, тихо переговариваемся, о чём-то думаем, мечтаем. Печь топили один раз в день, поэтому вскоре топку закрываем заслонкой, чтобы прогрелась вся лежанка. Впереди был целый день. Ни книжек, ни игрушек не было, не было и нормальной одежды, чтобы побегать на улице. Морозно.
Для заготовки дров в примыкающей к селу тайге нам дали быка, приученного в колхозе возить повозки. Приезжаем вдвоём с мамой в лес, она с топором в руках уходит, порой проваливаясь по пояс в снег, рубить сухие ветви и нетолстые сухостойные деревья. Нагружен воз. Я реву, боюсь одна ехать. Мама даёт мне несколько шлепков, сажает на дрова и наказывает петь всю дорогу до дома и обратно, чтобы она слышала меня и была спокойна за меня. Сама же опять уходит в лес. Зимой дни короткие, смеркается рано, а нужно успеть сделать засветло ещё одну ходку, когда ещё выделят этот транспорт.
Память о детских годах очень крепка. Вечер. Мама приходит с работы домой и вскоре обратно – на всю ночь на ферму. Наступают сумерки. На селе начинают выть волки. Мы устраиваемся у окон на скамейке. Ножом скоблим в замёрзшем окне каждому по «глазку», потом оттаиваем их дыханием и начинаем смотреть на волков, считаем их. Вой слышится всю ночь.
У нас была корова. Однажды узнали, что мы не выполнили госпоставку по маслу. Пришли солдаты и увели корову в колхоз на ферму. Там её продержали до получения положенного количества масла и вернули домой. Всё, что оставалось от удоя после снятия сливок для приготовления масла, мама приносила домой. Шла война, порядки были строгие.
Жизнь в крестьянстве неприхотлива. Однако, как правило, в каждой семье есть корова, куры, огород. Главное – пережить зиму. С наступлением весны всей деревней народ идёт в тайгу. Сперва собирают лук-слизун, потом ревень, всё это собирают целыми мешками. Потом пойдут ягоды, грибы, орехи, сенокосы, заготовка дров.
Своим чередом идут огородные дела. По весне огороды пахали каждый на своей корове. Для этого были приспособлены хомуты, шлея и соха. Только соха была одна на всё село, ведь вся техника ушла на строительство оборонных заводов, поэтому пахали по очереди и днём, и ночью. Посадочную картошку по осени закапывали в яму, чтобы весной не остаться без семян. Весной её откапывали, это был праздник, так как на посадку использовали только вырезанные «глазки», а сама картошка шла к столу. Всё это так, особенно если в доме есть рабочие руки: дед, бабушка, взрослые дочери, подростки-мальчишки. В нашей же семье ничего этого не было.
В колхозе была пасека. Управлялась на ней моя тётка. Она любила брать меня с собой. Я пасеку не любила, и хотя там можно было иногда попить чайку с мёдом, боялась прихода медведя. Однажды у нас на глазах он сгрёб улей, отнёс его тут же в реку, утопил всех пчёл, а мёд в сотах сожрал. Помимо этого, дома оставалось много работы, а после мамы я была старшая.
Летом обносились окончательно. На трудодни, заработанные мамой в колхозе, дали немного мёду. Мама съездила в город и выменяла на него несколько… мешков. В лесу накопала каких-то кореньев, выпарила в этом отваре мешки, которые вдруг обрели фиолетовый цвет. Из полученной «материи» сшили девчонкам сарафаны, а брату Мишке короткие штаны с лямкой через плечо, чтобы не спадали. Обновкам все были рады. Мама тоже сшила себе сарафан. Вот так и жили. С обувью никакой проблемы не было, её просто не имелось. С весны до осенних дождей бегали босиком, а приходила зима – сидели на печи.
Помню, на трудодни давали овёс и ячмень. Зёрна толкли в ступе, которая на всё село была одна. Вот и таскали её друг за другом, из дома в дом, по очереди. Из того, что натолчём, после провеивания и похлёбка варилась, и блины с картошкой пеклись, в общем хоть какое-то разнообразие в питании.
Приближалось окончание войны. День Победы на селе встретили радостно, но чего было больше на этом празднике – веселья или слёз – известно только тому поколению. Мама, подкошенная горем, нуждой и непосильной работой, окончательно слегла и вскоре умерла. Поплакали, погоревали и похоронили, а жизнь продолжалась. Меня с Валей определили в детский дом, а Мишку и Нину оставили в селе родственники.
Отвезли нас в детский дом за 300 км от дома. Ни читать, ни писать не умели, разутые, раздетые. В стране была Советская власть, и, как ни тяжело было, детей-сирот не бросили. Посадили меня в класс, где на одном ряду сидели первоклассники, на другом – второклассники. Прошла зима, и к весне я стала круглой отличницей.
О времени, проведённом в детском доме, остались у меня самые добрые и тёплые воспоминания. Конечно, было очень тяжело, но нас окружали замечательные, умные и добросердечные воспитатели и сотрудники. Удивительной души был директор Иван Михайлович Щетко, фронтовик, имел ранения. Ходил он всегда в окружении ребятишек. Его все очень любили. Годы, проведённые в детском доме, привили на всю жизнь любовь к работе, какой бы она не была, ибо с детства пришлось делать абсолютно всё, так как надеяться было не на кого.
На этом можно было бы и закончить, но, видимо, нужно сказать следующее. Во-первых, все мы выжили, обзавелись семьями, детьми. У всех у них мобильники, компьютеры, автомобили. Сама же я окончила строительный техникум. В студенчестве вышла замуж. Может быть и рано, но очень хотелось иметь поддержку и опору. Муж также был строителем, окончил инженерно-строительный институт в Ленинграде, после чего мы оказались в Молдавии. Он работал начальником строительного управления, а я работала в другом ведомстве начальником планово-экономического отдела. В семье выросли две дочери. Обе закончили институты в Москве. Уже выросли внуки. Казалось бы, чего ещё желать – живи да радуйся.
И в заключение. Где-то лет десять назад проснулось во мне глухое чувство неудовлетворённости оттого, что я не знаю, где погиб мой отец, кроме того, что он пропал без вести. Был проведен ряд запросов. Сегодня, кому придётся побывать в г.Великие Луки, на прекрасном мемориальном комплексе в честь погибших в годы Великой Отечественной войны сможет увидеть высеченное на граните имя моего отца – Хайдина Александра Егоровича.
Такова судьба одной из многих десятков тысяч семей России, которой пришлось испытать всю жестокость войны.
Работа прислана на конкурс «Великая Победа. Вечная память»
01.05.2010