Бондарь Ирина, Международный университет природы, общества и человека «Дубна», первый курс.
Проверил Прислонов Николай Николаевич.
Сколько же всего пришлось пережить этим людям в такое трудное для всех время, именуемое войной. Память об этом трагическом времени останется в их сердцах навсегда. Но, к сожалению, эти герои не могут остаться с нами навечно, все мы смертны, все, что мы можем сохранить на века – это их воспоминания. Данная работа посвящена именно этому. Я хочу, чтоб спустя тысячелетия наши дети, внуки, правнуки с трепетом хранили эти воспоминания в своих сердцах и помнили о тех 16-17 летних героях, которые боролись за их будущее.
Из воспоминаний Бузовнина Николая Ивановича:
«Я учился в ремесленном училище в городе Воронеж. Когда война началась, начали ребят, мужчин забирать в армию, на фронт. А нас, мальчишек, на завод. Ну, мы уже могли работать за токарным станком. Когда уже близко к Воронежу немцы подходили, я уехал домой. Живу я в Щушенском район, село Степановка. Там родители, сестры, братья, и к нам враг не дошел.
Потом врага отогнали, Воронеж освободили. Мне уже наступал 18 год, тут меня и забрали в армию в 1943 году. Было страшно, когда попал на фронт. Это большое несчастье, особенно для молодежи. Служил я на 3-м украинском фронте, был командиром минометного расчета. У нас в расчете пять человек было, я – командир, сержант, наводчик, заряжающий и два подносчика. Вот с этим расчетом я и воевал.
А потом я попал на фронт под Будапешт, 3-й украинский фронт. Там было очень большое сопротивление. Тяжело было… Очень тяжело…
Начиная с 1943 года служил я, и до самого конца войны. А потом служил в армии, прослужил 30 лет, сержантом. Имею награды: Орден Славы 3-й степени, медаль за боевые заслуги, медаль за отвагу и еще Орден Отечественной войны и остальные юбилейные награды, около 30 штук.
Дошли мы до Будапешта, взяли его, побыли немного в этом городе, порядок навели… Всех немцев ловили, в плен брали. После Будапешта 3-й украинский фронт пошел на город Вена, это австрийская столица. Там тоже борьба была очень сильной. Перед Веной мы сопровождали пехоту своими выстрелами. Продовольствием были нормально обеспечены, как и оружием. У меня, как у командира, пистолет, у расчетных – автоматы.
Много было трудностей на пути… Товарищи гибли, на такое смотреть было невозможно! Очень плохо смотреть на войну! Никого не найдешь, кто мог радоваться этому.
Когда под Будапешт подходили, в один населенный пункт сначала пошла пехота, но сразу легла. Командир роты (расчета) позвал меня и сказал: “Давай из пулемета”. А это же сложно, пехота лежит уже, а пока этот агрегат установишь, пока зарядишь, можешь и сам погибнуть. Недалеко от места атаки мы увидели сарайчик, место для укрытия. В сарае никого не было, мы зашли в него, проломили крышу, сделали большое отверстие. Рассчитали цель попадания, я сказал заряжать, первая пробная мина не долетела. Прицелы увеличили, и дал я приказ “тремя минами огонь!” В разные места они упали. Когда пулемет замолчал, “пехота поднимайся, в атаку!”
Рядом был населенный пункт, когда мы зашли туда, смотрим, за домом стоит танк. Мы удивились, почему он не стреляет. Решили осмотреть этот танк, вижу, пулемет снят, проверили топливо, а его и нет. Вот он и недвижим.
За храбрость Сеплекова, моего наводчика, и меня наградили, за боевые заслуги.
Освободили Будапешт. Подошли к границе Венгрии и Австрии, остановились, чтобы подготовится, Вена уже была недалеко. Неподалеку населенный пункт был, там граница и забор большой. И командир роты сказал, чтоб мы сходили на разведку, проверили, может, немцы, какие-либо войска. А было темно уже. Ну, мы с Сеплековым взяли автоматы, фонарик, и пошли. Прорвали проволочное заграждение, сделали проход.
Прошли где-то метров сто, заходим в один дом, закрыт, никого нет, света нет. Второй дом, туда зашли, опять закрыт. Перешли на другую улицу, туда зашли. Открываем, дом открыт. Посветили – прихожая. Всего было три комнаты, мы в одну из них зашли, смотрим – на столе бутылки, стаканы, закуска… Значит кто-то здесь был… Во вторую комнату зашли – никого, в третью заходим, смотрим = на диване кто-то лежит. Мы, значит, подходим, посветили фонариком, лежит человек в военной форме. Сеплеков крикнул: “Руки вверх”. Тот сразу за пистолетом полез. Он что-то ворчит и ворчит, мы ему опять: “Руки вверх”. Глядим, замолчал. Мы его подняли, он пьяный. Смотрим – немецкая форма, офицер. Мы его в охапку, Сеплеков впереди, я сзади, автоматы на изготовке, если вдруг решил бы убежать.
Привели его в свою часть, командир взвода позвонил в дивизию, там были офицеры-контрразведчики, которые обычно пленных допрашивали. Через некоторое время подъехала машина, вышли два офицера, мы недалеко стояли. Они посмотрели на него: так, немецкий офицер, всё, мы его забираем. И увезли его, а что уж они там делали с ним, мы уже не знаем. Наградили нас за храбрость медалью за отвагу.
После Вены – сразу на Берлин. Оставалось метров 200 до Берлина. Мы заняли оборону. Поставили минометы. Пехота впереди. Через некоторое время командир взвода вызывает, я прошел где-то метров двадцать, передо мной рвется мина, ранило меня в ногу. Перепугался я, упал, лежу и соображаю, жив или не жив. Начал шевелится – в правой ноге боль, кость раздробило осколком мины. Я уже, конечно, ходить не мог, ну кое-как пополз до госпиталя, где оказывали первую помощь.
Прополз где-то метров 100, гляжу, старшина роты идет, несет обед солдатам. Два ведра у него, сумка на плече, хлеб там и все для обеда. Я обрадовался, увидев его, так и так, товарищ старшина, ранен я, а он мне: ну давай ползи, там тебе окажут помощь. Я говорю: старшина, так пить хочется, есть у тебя чего-нибудь? А он: нет воды, только вино, давай я тебя им напою. И давай меня из ведра поить. Напоил меня вином, я и пополз дальше. Там ведь где-то рядом немцы были, они же тоже стреляли, вот и попали в меня миной.
Дополз до госпиталя, женщины мне перевязали рану, сказали, ждите машину, чтоб в тыл отвезли. Пришла машина, начали грузить раненых, их много было. И повезли нас в госпиталь. Потом врачи осмотрели меня и сразу на стол, операцию делать. Положили на койку, дали костыли.
Потом пришли врачи, осматривали, осматривали меня, между собой начали обсуждать, я краем уха слушаю, и один говорит, надо ногу ампутировать до колена. Я как услышал, давай кричать: что же вы делать-то собираетесь, мне только 18 лет, без ноги оставаться – это же ужас. После другой врач сказал: ”Нет, отнимать ногу не будем, я буду его лечить!” Полгода я пролежал в госпитале, потихоньку начал ходить с костылями, а потом и без помощи. Отправили меня в госпиталь для выздоравливающих, ну где солдаты были уже в состоянии ходить, что-либо делать. Туда приезжали офицеры и забирали солдат в свое подразделение.
Победу я встретил в госпитале. Пришел начальник госпиталя, врач, две женщины с ним, и он говорит: “Товарищи солдаты, товарищи офицеры. Война закончилась!” И тут как раз 9 мая подписали договор о конце войны. Мы как все подскочили, забыли про раны, к врачам бросились, целуем их, обнимаем. На обед, смотрим, стоят рюмочки, по сто грамм каждому, за победу, как говорится!
Когда меня в часть забрали, вот и прослужил я там. На фронт уже не попал. После войны пришел приказ, что набирают сержантов в училища военные, на офицеров учиться. Направили меня в Киев, там у меня как раз дядя жил. Через год окончил я училище, присвоили мне звание лейтенант. Наградили меня потом за то, что взяли Вену, орденом славы 3-й степени».
Из воспоминаний Богомаза Владимира Даниловича:
«Когда меня призывали, мне не было 2-х месяцев до 20 лет. 8 октября меня забрали, а 27-го уже в бой. Было много оккупированной территории, погнали необученных, без подготовки. Нас направили на немецкие траншеи, ну они и подпустили нас примерно метров на 100, а потом как открыли огонь из карабинов. Я смотрю, справа и слева от меня падают товарищи, я тоже упал на землю, на земле все-таки не так попадут. Внезапно почувствовал сильный удар, сначала не понял, что это такое. Только потом заметил кровь, началась сильная боль. Одна пуля прошла под ребрами, а вторая попала в ногу.
До ухода на фронт учился в ФЗУ – фабрично-заводском училище. А потом война началась, начали бомбить, нас распустили и сказали: если у кого родители в деревне, идите в деревню. И мы кто куда.
После войны все складывалась плохо. В колхозе знаете какое рабство было, бесплатно работали пожизненно. Я уехал в Донбасс и там прожил 47 лет. Конечно, там условий тоже не было хороших, но платили 1200 рублей. Я сначала в шахту поступил, проработал там 2 года. А потом перешел в военизированный горноспасательный отряд. Выезжали на аварии на шахтах. И там я проработал 22 года.
В 1994 году я на пенсию ушел, мне было 50 лет. Но ещё на пенсии работал в жилотделе газосварщиком. Пенсия была 130 рублей, и 170 я подрабатывал.
Был рядовым. Но потом война кончилась и нас соединили с 75-м гвардейским полком, который находился в городе Гумбиниан (впоследствии переименован в Гусев). Это в Восточной Пруссии. Там меня взяли на курсы младших командиров. Не хотел я. Там набирали на курсы шоферов, я хотел туда. В 1947 году демобилизовался, хотя вообще по приказу должен был осенью 1946 года. Наверно, в армии не хватало бойцов, и нас задержали на 6 месяцев. И только в марте 1947 нас распустили. А в военном билете все равно записали 1946 год. Полгода мы работали так.
Во время войны, конечно, было очень трудно. Особенно зимой в траншеях. Метель, мороз, а приходилось сидеть.
В госпитале я пролежал 104 дня. Ребро долго не заживало. На ноге мягкая ткань зажила быстро, а ребро – это очень долго, все сочилось, сочилось. Когда ранило, я был в 916-м стрелковом полку 250-й дивизии. После госпиталя в 1944 году я уже попал в другую дивизию, 399-ю. Это было за Днепром. Днепр уже был форсирован, и за ним была оборона. Мы в обороне месяца два были. Там очень сильно подготовились к наступлению.
Кормили как: перловый суп заправлен тушенкой, и каша перловая тоже с тушенкой. За два месяца эта еда нам так надоела, что мы скорее хотели в наступление пойти, у немцев захватить трофеи (немцев хорошо кормили).
В 399-й дивизии забрали в батальон разведки. Задача была – узнавать места укрепления немцев. Если полк шел в наступление, то нас отправляли вперед. Это было в Белоруссии, кругом леса . В Бобруйске военная операция “Багратион”. Бобруйск был сожжен, а за ним лес и болота. И была только одна дорога. У немцев там были склады, и они загрузили грузовые машины продуктами. И вот там сколько мы вывели немцев – несколько тысяч. Потому что им некуда было деваться.
О победе узнал уже в Восточной Пруссии. Мы дошли до реки Вислы. В боях дошли. Весной эта река разливалась и затапливала округу. Поэтому домики были на холмиках. Чтобы не было затоплений, жители насыпали дамбу. На дамбе укрепились немцы и никак не могли пройти дальше. У них там был дом двухэтажный. Было совершенно множество бросков, но безуспешно.
Немцы начали раскапывать дамбу, хотели подорвать её и затопить нас. Все-таки они взорвали эту дамбу. На лодках мы плавали. На каком-то островке немцы, а рядом наши войска. Так и воевали. У нас уже не хватало сил. Собрали всех и решили ещё раз рвануть в наступление. Патронов уже почти не было. Из миномета началась стрельба по дамбе, и дом загорелся. Мы рванули к этой дамбе, немцы побежали сначала, наверно, испугались. Но тут офицеры закричали и остановили их. Они как открыли огонь из автоматов по нам… Попадали мы.
Был март месяц, солнышко пригревало уже, я упал. Сверху земля подтаивала немного, и мы делали что-то вроде окопов, мягкую землю по краям раскладывали. Тут немцы открыли артиллерийский огонь. И вот я лежу и слышу, снаряд свистит, и чувствую, что он сейчас по мне ударит. Я прижался головой к земле, и он около головы моей разорвался. Снаряд вроде небольшой был, но меня оглушило… несколько дней в ушах звенело.
К вечеру уже не осталось народу в батальоне, и нас вывели в деревню. Сказали: «Отдыхайте». Двухэтажные домики были, мы на втором этаже легли и уснули. Утром слышим стрельбу из гранатометов, минометов, пулеметов. Спускаемся спросить что такое, а нам говорят: «Всё! Война кончилась!»
Работа прислана на конкурс «Великая Победа. Вечная память»
19.05.2010