Слово «провинция» пришло в современную культуру из жизни Римской империи и даже в своём корне (винцере — побеждать) несёт отпечаток насилия. Провинцию держит в своих руках центр, и оттого, как он применяет силу, зависит судьба провинциальной культуры.
В «золотом веке» Римской империи — II столетии новой эры, когда провинции пользовались большой самостоятельностью, в них процветали науки и искусства, из них выходили лучшие императоры и полководцы. В III столетии новой эры в империи происходит упадок, не в последнюю очередь потому, что развивается деспотизм центра, угнетающий источники силы страны. Те европейские страны, в которых в конечном счёте в отношениях центра с провинциями возобладали традиции «золотого века» Римской империи, достигли мерного и уверенного движения в сфере культуры.
Французский литератор Пьер Баррьер написал виртуозное исследование по историй умственной жизни своей страны, в котором выявил, как происходил обмен творческой энергией между провинциями и центром, порождавший утончённость французской культуры. Чаще всего стимул приходил из провинции, где появлялись личности — люди смелого и раскованного ума, не зажатые близостью бюрократического аппарата и официальными предрассудками. Их идеи принимались в Париже, но там они испытывали шлифовку и приобретали окончательную форму и уже в таком виде опять возвращались в провинцию. Париж оставался утончённым Парижем, наставником в области знаний и манер, но он постоянно подпитывался за счёт провинции, которую он, при всём своём сознании превосходства, ценил и давал ход всему лучшему в ней.
Нечто подобное устанавливалось в отношениях между провинциями и центром в пределах Великой Руси после реформы 1861 года. Промышленное развитие давало материальную основу для растущей самостоятельности губерний и регионов. Сановный Санкт-Петербург, воплощавший величие дворянского сословия, созданного реформами Петра I, вместе с упадком этого сословия нехотя ослаблял свою хватку. Мужичья и купеческая, старообрядческая Русь, ранее ушедшая в непроходимые леса, всё более властно заявляла о себе бурным ростом городов в некогда глухих местах. Древняя столица Великой Руси — Москва — на новом витке исторического развития возвращала себе былое значение центра русских земель. Следы этого стремительного развития провинций можно обнаружить в любом, даже небольшом российском городке. Среди послевоенных бараков и советского «ампира», серых «хрущеб» и однообразных строений периода застоя вдруг мелькнёт здание, которое, даже будучи в запущенном состоянии, кажется новее и наряднее многих. По-разному называют его стиль архитекторы — «неорусский» или «неовизантийский» или никак не называют. И каким бы ни было это здание по своему назначению — гражданским, промышленным или культовым строением, — оно поражает нас своим особым, характерным лицом, качеством материала. Строила его осознавшая своё достоинство провинция.
Но сколько свидетельств этого периода уничтожено! Особенно церквей. Ведь они не были определены революционными интеллектуалами, ставшими советскими чиновниками, как памятники архитектуры. И эти здания исчезли навсегда, превратились в свинарники, коровники, цеха промышленных предприятий, а то и просто в щебёнку. Мы ступаем по земле, где некогда стоял храм, как по пустыне, бывшей от века, не подозревая, какая там кипела жизнь и какое предостережение, какой урок получили бы мы, если бы прежние события, хотя бы на мгновение, предстали бы перед нами.
Несколько лет назад довелось мне часто навещать деревню Губин Угол, расположенную рядом с известным российским городком на Волге — Кимрами. Там работал учителем мой друг. В этой деревне в прошлом веке разыгралась история, которая при всей своей будничности тем не менее предвосхитила будущую судьбу провинциальной культуры, испытывавшей подъём после реформы 1861 года.
Главными действующими лицами в этой истории были местный меценат Василий Фёдорович Мартынов, положивший открыть школу для своих односельчан, и первый её учитель, приглашённый со стороны, — Сергей Силыч Синегуб. Между ними возник конфликт, который имел и личный характер, но ещё больше за ним просматривалось столкновение двух разных культур. Мартынов олицетворял собой провинцию — мужицкую, старообрядческую Русь, долго державшуюся отдельно в дворянской империи.
Развитие кустарной обувной промышленности в районе Кимр вовлекло в свою орбиту и старообрядцев, живших в Губином Угле. К началу 70-х годов XIX века её мужское население зарабатывало себе на жизнь в основном шитьём сапог. Синегуб, прибыв из Петербурга, был удивлён уровнем жизни местных жителей. В своих «Записках чайковца», являющихся для нас практически единственной летописью жизни Губина Угла в тот период, он писал: «Москва заразила их городскими обычаями. Одевались губинцы хотя и по-русски, но франтовато. Часы стенные и карманные, картинки и зеркала, самовар и сласти на угощение и т. п. были в большом употреблении».
Есть возможность сравнить достаток губинцев с уровнем жизни кимряков. Алексей Степанович Столяров — торговый агент старейшего Российского транспортного и страхового общества в Кимрах, — помимо занятия своими непосредственными обязанностями, увлекался ещё и литературным трудом: опубликовал очерк о Кимрах и вёл летопись важнейших в нём событий. Сам по себе этот факт показывает, насколько в тот период было высоко самоуважение жителей провинции: ведь Кимры имели тогда ещё статус села. Да если сравнить, сколько в те годы в провинции издавалось трудов — статистических, краеведческих, культурологических — о самой провинции, с тем, что издаётся сейчас, сразу становится ясно, насколько была разбужена мысль в провинции в те времена!
Судя по книжке А.С. Столярова «Кимры и его обитатели», опубликованной в 1899 году, губинцы жили как кимряки среднего достатка, «городскою, а не сельскою жизнью». Удовлетворяя материальные потребности на уровне горожан, они выходили и из культурной изоляции, в которой держали себя прежде. Традиционное старообрядческое начальное образование (овладение грамотой по Псалтырю) уже не было достаточным в новом житейском обиходе. Поэтому наиболее дальновидные из старообрядцев поняли, что для дальнейшего преуспеяния в коммерческой и предпринимательской деятельности их детям необходимо овладение «внешним» — светским знанием.
Школу решил учредить наиболее преуспевший житель Губина Угла В.Ф. Мартынов. Те скупые сведения, которые дошли до наших дней о нём, в основном свидетельства его противника — С.С. Синегуба. В книжке Столярова сохранилось рекламное объявление, подтверждающее существование в Кимрах торгового дома «Мартынова, Тунцова и Мутовкина». Тунцов был представителем Мартынова на месте, а последнему удалось открыть магазин в Петербурге в Апраксиной дворе — громадном центре оптовой торговли, с оборотом до 100 миллионов рублей в год. Кроме того, Мартынов водил дружбу с великим князем Николаем Николаевичем. О размахе его торговых операций можно судить по одному факту: благодаря покровительству великого князя Николая Николаевича он поставлял обувь в немецкие войска во время франко-прусской войны.
И такими делами ворочал мужик, получивший лишь азы грамотности. Видимо, имел незаурядные организаторские способности и деловую хватку. Естественно, знания манер он не мог получить в своей среде.
В Петербурге он пообтесался, но не настолько, чтобы утратить многие черты, так красочно описанные А.Н. Островским в его пьесах. Во всяком случае, когда Синегуб, получивший дворянское воспитание, впервые столкнулся с Мартыновым, он обратил внимание на неумение своего работодателя вести себя за столом. Во время чаепития Василий Фёдорович не следовал элементарным правилам хорошего тона: сидел в кресле, распахнув свой длиннополый чёрный сюртук, то и дело вытирал потное лицо платком. У дворянина подобное поведение не могло не вызвать, по меньшей мере, иронического отношения.
Но Синегуб пошёл дальше: он невзлюбил патрона. Чтобы понять, в чём тут дело, надо познакомиться с самим Сергеем Силычем. Учитель представлял ту линию эволюции дворянства в России, которая порождала революционеров. Его отец был боевым генералом, участвовал в русско-турецкой войне 1828 года. Сын, родившийся в 1851 году, предпочёл отклониться от традиционного для своего сословия пути и поступил в 1871 году в Санкт-Петербургский технологический институт.
История этого учебного заведения является наглядной иллюстрацией изменения в судьбах дворянства, происшедших в XIX веке. Институт был основан в 1828 году с целью подготовки технического персонала для фабрик и заводов. В основной своей массе дворянство в то время считало для себя унизительным заниматься промышленными делами. Поэтому в Институт брали сирот, детей разорившихся купцов.
Накануне реформы 1861 года настроение в кругах дворянства стало меняться. Как сказано в «Кратком историческом очерке о санкт-петербургском практическом технологическом институте. 1828-1878», «высшее сословие… не находившее ничего привлекательного в техническом образовании, силою обстоятельств было приведено к тому убеждению, что, принимая участие в развитии промышленности, можно принести не меньшую пользу своему отечеству, как и служением ему на всяком ином поприще». Решено было преобразовать Технологический институт в учебное заведение высшего разряда, и занимался этим отец великого русского композитора Петра Ильича Чайковского — Илья Петрович. Судьба Ильи Петровича могла стать примером для Синегуба.
Отец композитора тоже отошёл от семейной традиции служить государю на бранном поле. Окончил горный кадетский корпус, служил в департаменте горных и соляных дел, был начальником Боткинского завода. Кстати, порядки на заводе весьма походили на некоторые начинания в период перестройки: начальнику казённого предприятия была предоставлена широкая самостоятельность; выполнив государственный заказ, который тогда назывался нарядом департамента горных и соляных дел, завод имел право продавать свои изделия в частные руки по повышенной цене, но не выше 12 процентов.
Помогал Илье Петровичу в преобразовании Технологического института другой выходец из дворян — отец великого русского учёного Владимира Ивановича Вернадского — Иван Васильевич, избранный преподавателем политической экономии. В общем, примеров у Сергея Силыча было сколько угодно, чтобы заняться производительным делом. И тогда — кто знает?— может быть, нашёл бы он общий язык с Мартыновым.
Однако Синегуб поступить-то поступил в Технологический институт, но не окончил и первый курс. Он был наделён пылким воображением, мечтательностью и избрал третий путь, который несколько напоминал традиционные представления дворянства как военного сословия, призванного совершать подвиги и чудеса храбрости, — путь революционера. Он больше увлекался формой, чем содержанием революционной борьбы, — о том свидетельствует всё его творчество. Главное для него — не решение объективных задач, стоящих перед страной и народом, а личное самочувствие, потребность постоянно испытывать нечто, стоящее по ту сторону будней. Сборник его стихотворений, изданный в конце его жизни в 1905 году в Ростове-на-Дону, открывается программной вещью, которая называется «Перекати-поле». В нём степная трава «перекати-поле» провозглашает:
Не мила мне ваша
Жизнь — дрёма без бою!
Не хочу я смерти,
Не хочу покою!
Жить хочу свободным
В море, на просторе,
С белыми волнами,
С грозной бурей в споре…
После лермонтовского «Белеет парус одинокий…», где всё на месте и всё в согласии со здравым смыслом; подобная вариация на ту же тему может вызвать только сочувственную улыбку. Достаточно представить лёгкий клубок сухого перекати-поле и грозную морскую стихию, чтобы стало ясно, к чему сведётся «спор».
Серьёзных знаний Синегуб приобрести не успел. Усвоил лишь стереотипы народовольческой пропаганды и любую ситуацию рассматривал с точки зрения прочно устоявшихся понятий. Народ обязательно «страдающий», «в слезах», «состоящий из бедных рабов»; фабрики — «чудовища, своею пастью чёрной людскую кровь сосавшие упорно», Россия — «проклятый край бесправья и скорбен». И это видение мира он привёз распространять в Рубином Угле. И дело не только в самой упрощённой схеме действительности, выработанной народовольцами для целей практической борьбы. Дело и в том, что она отвечала натуре Синегуба, который жаждал немедленного подвига и ещё сильнее упрощал эту схему. У него есть два стихотворения — «Тоска по Родине» и «К Родине». Однако речь идёт не о стране как таковой, которая решительно отвергается поэтом как исчадье зла:
Одетая лохмотьями тряпья,
Бредёшь ты, нищая, походкою неровной,
Дорогою тернистого труда,
Не видя впереди ни света, ни следа!..
Руководимая насильников ордой,
Не стала ты подругою свободы!
Тебя страшатся все народы,
Как силы тёмной, силы злой!
Родину ему заменяет «светлый мир воспоминаний». Прежде всего о юношеских мечтаниях:
Тогда к нам прекрасная фея слетала
Из дальних, заоблачных сфер идеала,
Светла, молода, как весна!
Нас словом любви и привета лаская,
Про счастье в грядущем родимого края
Нам чудные песни певала она!..
Как любящий нас и ласкающий гений,
В мой угол тогда созывала она
Великих мужей лучезарные тени,
Поборников правды, любви и труда!
И слыша их речи, в сердцах загоралось
Желанье быть лучше, быть чище душой,
И что-то прекрасное в ней просыпалось,
И неотступное звало на бой!
Это желание «неотступно» бороться за неопределённый идеал — за «что-то прекрасное» — опять-таки подчёркивает, что личные ощущения у Синегуба превалировали над объективным анализом ситуации. Ещё можно сделать вывод, что он не случайно избрал перекати-поле героем своего программного стихотворения: действительно, с таким представлением о Родине не имеют особого значения ни «малая», ни «большая» Родина.
Не известно, как относился к «большой» Родине Мартынов, но к «малой» он, как всякий старообрядец, питал явную привязанность. Синегуб, несмотря на явную антипатию к работодателю, вынужден был в своих «Записках чайковца» отметить: «во все тяжкие минуты жизни губинцев Мартынов выручал их. Случится ли падёж скота, Мартынов на свои деньги покупал коров и лошадей всем пострадавшим, кто только заявил о себе. Если у губинца от неурожая не оказывалось семян для посева, он шёл к Мартынову, и последний брал за свой счёт из общественного магазина зерно и помогал нуждавшемуся безвозвратно. Дочери не одного небогатого губинца, выходя замуж, получали от Мартынова приданое и на его счёт отпраздновали свадьбы.
Всю обувь Мартынов забирал постоянно у всех своих односельчан, раз только они приносили в его склады, невзирая на то, был ли спрос на рынке или нет, не стесняя, впрочем, их свободы продавать свои сапожные изделия кому угодно».
На «малой» родине Мартынова и состоялось его знакомство с представителем дворянской революционной культуры, приехавшим в деревню не столько учить детей, сколько вести пропаганду среди народа. До этого Синегуб уже имел опыт такой деятельности среди рабочих Петербурга, кроме того, он совершил ещё один революционный поступок — вступил в фиктивный брак с Ларисой Чемодановой, дочерью священника из Вятской губернии. Это была одна из форм служения у народовольцев — устраивать фиктивные браки с девушками из состоятельных семей, затем превращать их в активисток, а их долю наследства пускать на революционные цели. Кстати, старший брат Сергея Силыча, хотя и был уже женат, продолжал заниматься подобной деятельностью.
Лариса Чемоданова приехала вместе с Синегубом в Губин Угол, чтобы вести занятия у девочек.
Мартынов принял решение устроить школу в собственном двухэтажном каменном доме. Она занимала второй этаж, а на первом приютилась богадельня для беспризорных и престарелых жителей Рубина Угла. Сам Синегуб признаёт, что в школе были созданы, «можно сказать, роскошные» условия как для учеников, так и для учителей. В “Сборнике статистических сведений о Тверской губернии”, изданном в Твери почти двадцать лет спустя, отмечалось, что губинская школа по гигиеническим требованиям является одной из лучших. Кроме того, она выделялась своей обеспеченностью учебными пособиями. Мартынов предоставил первому учителю, Синегубу, возможность приобретать всё, что необходимо для школы, сказав: “Ничего не жалею, коли надо”.
Обучение для детей губинцев было бесплатным. Мартынов положил учителям заработную плату гораздо большую, чем в других школах, предоставил им квартиру в школе и оплачивал им прислугу. Какими мотивами руководствовался Мартынов — установить трудно. Он не оставил никаких записок. Можно предположить, что им руководил, как старообрядцем, долг перед общиной. Но Синегуб усматривал в поступках своего патрона лишь тщеславие, вздорное желание покрасоваться своим богатством. По “Запискам чайковца” невозможно определить, от чего шёл в своей неприязни к Мартынову учитель: от абстрактного к конкретному или наоборот. Иными словами, ему не нравились всё в работодателе потому, что тот рассматривался им как эксплуататор, или, увидев его манеры, услышав его речи, Сергей Силыч проник в его эксплуататорскую суть?
По рассказу Синегуба видно, что Мартынов тянулся к учителям и по-своему пытался завоевать их уважение, но те неизменно отталкивали его. Скажем, первое знакомство. Сергей Силыч и Лариса понравились Мартынову, а он им — нет. Не те манеры, речи — «глупые», и вообще он — «неумный кулак», «самодур», «Тит Титыч». Происходит любопытная нравственная метаморфоза с Синегубом. Воспитанный в понятиях чести и честности, он в отношениях с Титом Титычем не считает зазорным нарушить эти нравственные нормы. Пользуясь неосведомлённостью Мартынова во «внешнем знании», он запросто обманывает его. Причём с гордостью повествует об этом в «Записках чайковца»: «я, выписав всяких пособий учебных, вроде картин, глобуса, стоячих больших счётов, ящиков для арифметики и т. п., выписал изрядное количество книжек для библиотеки и включил в список книжки, весьма пригодные для пропаганды. Наряду с сочинениями Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Некрасова, Никитина, Л. Толстого, кое-какими путешествиями были выписаны «Дедушка Егор» Цебриковой (одна из самых ходких книжек, распространявшихся народниками. — А. В.), «Фабричные рассказы» Голицинского, «Анчутка беспятный» Майкова, «О земле и о небе» Иванова, «О силах земных» его же, книжки о податях, о воинской повинности, рассказы о русской истории, о старом вече, об Иване Грозном, о поволжской вольнице и т. п. Мартынов, ничего сам в книгах не смысливший, приказал выслать всё, что учитель выписал. И мы читали крестьянам многое, что задевало вопросы об их положении, поднимало вопросы об эксплуататорстве, о кулачестве, о тяжести податей, о том, что порядки на Руси не на праве зиждутся».
Иными словами, Синегуб повёл против своего работодателя тайную войну. Но могла ли его пропаганда действительно освободить кустарей-сапожников от Титов Титычей и улучшить их положение? Сергей Силыч не понимал, что Степаны Разины не решают задачи обувной промышленности. А серьёзные экономисты, изучавшие ситуацию в кустарной промышленности в тот период, считали, что практическое улучшение положения работающих в ней могло бы произойти, во-первых, от развития дешёвого кредита, который избавлял бы кустарей от деспотизма скупщиков, во-вторых — от хорошей постановки технической пропаганды, в-третьих — от развития кооперации.
Не хотел Сергей Силыч понять и мир культурных представлений старообрядцев. Мартынов пригласил учителей на Пасху в Питер и там, можно сказать, насильно сводил Синегуба в единоверческую церковь, в которой являлся старостой. По всей видимости, это была церковь Николая Чудотворца, основанная в 1820 году и построенная внутри по образцу древних храмов. Синегуб опять видит в приглашении лишь проявление тщеславия и невежественности Тит Титыча и идёт в храм только потому, что ему нужно получить деньги от хозяина. Здесь мы видим уже не только личную неприязнь к Мартынову, но и категорическое неприятие всей старообрядческой культуры.
Синегуб пишет: «Я прибыл туда в назначенный час и получил деньги. К моему огорчению, пришлось тут проторчать довольно долго, так как, прежде чем получить деньги, я должен был совершить осмотр церкви, и так как в то время меня совершенно не интересовало всё то, что там было, то я теперь хорошо и не помню, что там видел, кроме образов, которые я принуждён был хвалить, чтобы не оскорбить старообрядцев — Мартынова и ещё несколько бывших здесь, ходивших вместе с нами и искренно восхищавшихся стариной виденного. На самом же деле, образа эти произвели на меня неприятное впечатление: тут были изображены какие-то безжизненные и, просто, антипатичные лица».
Этот сторонник петровской Руси не хотел понимать допетровскую Русь даже в конце XIX века, хотя она была составной частью духовного наследия народа.
Синегуб проработал в Губином Угле меньше года, так как встреча культур выродилась в личную склоку, подтвердив ещё раз старую истину о том, что от великого до смешного — один шаг. Сергей Силыч, мечтавший о «чём-то прекрасном», собирал сплетни о личной жизни Василия Фёдоровича, а тот, придя к выводу, что им — мужиком — пренебрегают, стал нарочито грубо высказывать своё презрение к учителишке, явившись в школу в пьяном виде. Нет смысла подробно пересказывать перипетии дальнейшего развития бесславного для обеих сторон конфликта.
Вкратце дело было так: после пьяного визита Мартынова учитель распустил детей по домам и закрыл школу. Меценат решил взять молодого человека на испуг: вызвал станового и повелел ему составить официальное донесение губернатору относительно самоуправства учителя. Сложно сказать, насколько серьёзна была угроза, но дело кончилось миром, так как Мартынова подкупила твёрдость, которую проявил Сергей Силыч, и он первый предложил мириться. Во время замирения Василий Фёдорович совсем не походит на высокомерного кулака, каким его постоянно представляет автор «Записок чайковца». Он выглядит беззлобным, наивным мужиком: «Мартынов, всё время глядевший на меня, словно любуясь мною или насмехаясь надо мною в душе, взял бумагу в свои жирные руки, поглядел ещё на меня и, ухмыляясь, встал с кресла. — Ну чёрт с ним! Будет, Сергей Силыч, давай помиримся! — совершенно неожиданно произнёс он. — Ну что ж? Миримся, что ль? — И он через стол протянул мне руку». Затем, обрадованный замирением, он кричит своему приятелю: «Тащи ружьё из спальни! Я палить буду в окно… Пущай знают все, что я помирился с учителем».
Обнаруживается и ещё одно положительное качество у Мартынова, не присущее мелочным натурам, а именно: умение видеть достоинства другого человека и отдавать им должное: «Несколько раз подходил ко мне Мартынов, брал меня за руку и произносил: «Ну и характер у тебя, Сергей Силыч! Ну и характер, Бог тебя люби!»
Не слишком ли увлекался сплетнями Сергей Силыч? Не слишком ли торопился клеить ярлыки «неумного кулака», «самодура» этому человеку? Ведь не из-за даровых сапог водил дружбу с Мартыновым великий князь? С учителя Мартынов взял слово, что тот продолжит работу в школе. Однако Синегуб вскоре переменил решение и уехал.
Во время замирения был и ещё один эпизод, который в ретроспективе приобретает значение символа: крепко набравшись, Мартынов становится на колени перед Синегубом. Так и представляется, как это было стыдно: высокий, грузный, пузатый мужик с седой бородой сползал на пол перед стоявшим петушком молоденьким учителем. Была ли это пьяная шутка или провидение юродивого, предугадавшего своё будущее?
Мартынов, видимо, мечтал, что после него в Губином Угле останется два добрых дела: церковь, на украшение которой он истратил много средств, и школа с богадельней. Церковь снесена так, что от неё и малейшего следа не осталось. Школа славна тем, что в ней преподавал народоволец Синегуб. А об учредителе школы хранится официально лишь недобрая память.
Проходя по залам Кимрского музея местного края, мы много узнаём положительного и вдохновляющего о людях, приехавших откуда-то делать революцию в Кимрах, о Звиргздыне, П.Викмане и других. Что же касается местной промышленности и торговли, то тут в основном, говоря словами Синегуба, «поднимаются вопросы об эксплуатации» и разоблачаются Титы Титычи. Как пишется в путеводителе по музею, изданном в 1967 году в честь 50-летия Октябрьской революции: «Следующий раздел экспозиции показывает кимрских эксплуататоров. Богатые дома, частные банки, многочисленные торговые помещения, склады, золочёные эмблемы различных торговых фирм — вот то внешнее, пышное, кричащее, что ошеломляло всякого, кто приезжал в дореволюционные Кимры. Всё это составляло показную «культуру», которой гордились хозяева Кимрского обувного производства».
Революционные эмиссары центра, уверенные в своей правоте, уничтожили промышленную и торговую провинцию и на много десятилетий навязали своё видение её истории. И не верится, что при таком воспитании провинция сможет воспитывать деловых людей и, следовательно, сможет возродить собственную самостоятельность и культуру. Тем более что даже деловых людей центр опять предлагает со стороны, но уже не своих, а импортных. Недавно диктор радиостанции «Маяк» поведал, как владелец ресторана «Макдональд» в Москве помогает нашей стране и какое у него сентиментальное сердце. Когда-то его дед уехал из Днепропетровска, поклявшись, что вернётся туда на белом коне. Конечно, в отличие от Мартынова, дед и его внук Кохон наживаются исключительно честными средствами и никого не эксплуатируют. Поэтому жители Днепропетровска с умилением и со слезами на глазах наблюдали, как владелец «Макдональда» въехал в город на белом коне.
А если бы ранее петровская и допетровская Русь поняли бы друг друга? Тогда, конечно, уцелела бы церковь в Губином Углу. И о ней можно было бы написать то, что Марсель Пруст образно сказал о церкви в маленьком французском городке Ильер: что она вбирает в себя весь Губин Угол, хранит подлинную память о всех жителях деревни и утверждает своим видом, что люди здесь не прозябают, а живут.
Анатолий ВАСИЛЕНКО
02.09.2004