Мы начинаем размещение глав из книги “Разрыв. Записки атомного физика” Сергея Михайловича Поликанова, физика-атомщика, эмигрировавшего из Советского Союза в 1978 году. Вот что пишет об этой книге и ее авторе дубненский историк науки, публицист и краевед Александр Александрович Расторгуев (http://rastor.dubna.ru/Encyclopaedia/Books/Books.htm):
«Это самая скандальная книга о Дубне. Она была написана на Западе и впервые опубликована в Мюнхене издательством “Посев” на русском языке. В 1993 году выдержки из этой книги были напечатаны в газете “Поиск”, что поставило дирекцию ОИЯИ в неловкое положение.
Эта книга написана человеком, о котором в Дубне стараются не вспоминать. Он жил в эпоху торжества ядерной физики. То, что он занимался ядерной физикой, делало его счастливым человеком. То, что он вступил в конфликт с Флёровым, а потом и с властью, в конечном счёте привело его на Запад.
Название книги выбрано очень точно. Поликанов действительно “отрывал” себя от СССР. Его поставили перед выбором: отечество или свобода. Легко говорить “я выбираю свободу”, когда тебе не нужно покидать отчий дом. Для Поликанова СССР, как я понимаю, действительно был отчим домом. Он здесь вырос. К этой жизни он привык. Он не хотел уезжать “насовсем”. Мне кажется, что его вполне устроило бы, если бы ему разрешили уехать с семьёй, поработать, а потом вернуться. В конце концов, он был физик, а не политик. В Москве тогда жили его отец и младший брат. Потом отца не стало, и связи с родиной стали ослабевать. И всё же разрыв дался ему нелегко. В конце концов, он почти до самого последнего момента оставался членом КПСС.
Хотя внешне всё выглядело наоборот. Да и в книге он говорит о другом. Она написана в жанре исповеди — жанре, которому, начиная с “Исповеди” Святого Августина, полторы тысячи лет. Поликанов выстраивает события своей жизни и собственные поступки, так, что создаётся впечатление: разрыв был неизбежен. И мог произойти раньше. Например, в 1970 году, когда срок его командировки в Дании истёк. За полтора года он не соскучился по Родине. Оснований для этого не было. Родина — это дом, в котором тебя ждут. А дома его не ждали. И с возвращением можно было не спешить.
Но он вернулся. Отношения с Флёровым стали тягостными. Проблема разрешилась переходом в другую лабораторию и выбором нового направления исследований. Потом ему настойчиво предлагали другие институты. Боголюбов советовал: “Поезжайте в Киев”. Другим вариантом был строившийся в середине семидесятых годов институт средних энергий в Пахре (Троицк). Но Киев показался Поликанову глухой провинцией, а Троицкий вариант отпал после цепочки необратимых событий, которая началась с отказа чиновников из госкомитета по атомной энергии отпустить его в очередную заграничную командировку вместе с семьёй. У органов глубокого бурения были опасения на его счёт. Они считали его потенциальным невозвращенцем. Всё дальнейшее может показаться набором случайностей и нелепостей, если не знать характера человека, с которым это произошло. Поликанов не терпел неопределённости. Он предпочёл обострить ситуацию до предела. И отказался от поездки совсем.
Логика событий привела его диссидентам. Когда человеку за сорок, а тем более за пятьдесят, его стремление понять, что такое жизнь и что представляет собой мир, в котором он живёт, естественно и неизбежно. В то время Поликанову исполнилось пятьдесят. Через В. И. Петрухина он познакомился с писателем Войновичем. Получил доступ к запрещённой самиздатовской литературой, которая развеяла его последние иллюзии. Почему нет? До этого он ещё мог верить в какие-то идеалы. Легко сейчас говорить, что идеалы эти призрачные. Тогда это было не очевидно. Он мог верить, что всё у нас, может быть, плохо, кроме самого главного, самого святого. Хотя бы просто в силу ограниченной информированности. Нынешнему поколению трудно себе представить, какой умственной жвачкой нас кормили. Так он познакомился с членами хельсинкской группы. И это знакомство помогло ему понять ещё одну важную вещь: с этим государством можно бороться. Оно уже не отрывает головы инакомыслящим и даже не всегда сажает их в тюрьму. Оно хочет казаться демократическим и либеральным. Если не перед своими гражданами, то хотя бы перед Западом.
И Поликанов становится членом хельсинкской группы. Выросло целое поколение, не знающее что такое, “гестапо”, “окрошка”, “общественная работа”, “шейк”, а о хельсинкской группе они не знают и подавно. Поэтому, рискуя напомнить кому-то гашековского полковника Циллергута, скажу вкратце, что это такое. В середине семидесятых годов в отношениях между Востоком и Западом наметился процесс, получивший название “разрядка”. Советский Союз подписал несколько соглашений с западными странами, в том числе международный договор о правах человека. Документы были подписаны в Хельсинки и получили название хельсинкских соглашений. Это было большим достижением Запада и, пользуясь советским лексиконом, всего прогрессивного человечества. В Советском Союзе несколько человек, в том числе с мировым именем, объявили об организации группы по проверке соблюдения хельсинкских соглашений. Это была чисто правозащитная организация, но её организаторы хорошо понимали, в каком государстве они живут. У нас даже хлеб был понятием политическим. “Накормить народ” — эта фраза ведь не в годы перестройки родилась. Поэтому неудивительно, что советское руководство, плохо понимавшее, что такое права человека, видело в деятельности хельсинкской группы чисто политическую, антисоветскую направленность. Многих диссидентов раньше или позже посадили. Первым, в 1977 году, посадили руководителя группы, Юрия Орлова. Но формально никто из них не стал политзаключённым, все проходили по уголовным статьям (этот приём используется и сейчас). Единственным политическим заключённым в чистом виде стал академик Сахаров, которого просто выслали в Горький и продержали там несколько лет под домашним арестом. Лишили всех правительственных наград. Было высказано даже мнение, а не исключить ли его из Академии наук? Так, пробный шар. Не было ведь прецедента. Звание академика даётся пожизненно. Почему не было, возразил академик Капица, прецедент был: в фашистской Германии Эйнштейна исключили из Прусской академии наук. После замечания “большого” Капицы вопрос об исключении Сахарова из Академии наук больше не поднимался.
Поликанов не был правозащитником в точном смысле этого слова. До того, как ему отказали в поездке с семьёй за границу по приглашению в Данию, он политикой особенно не интересовался. Просто работал и жил. Его проступок заключался в том, что он, будучи гражданином Союза Советских Социалистических Республик, стал вести себя как свободный человек. Причём, не в советском, а в западном смысле этого слова.
Это случилось два года спустя после истории с командировкой в Данию. События его жизни в этот отрезок времени сгруппированы в главах книги с выразительными названиями: “Тупик”, “Бумеранг”, “Лавина”. Письмо Суслову, письмо Брежневу, отказ платить партийные взносы. На квартире Войновича он даёт своё знаменитое интервью западным журналистам, в котором заявляет, что в СССР не дают свободно заниматься фундаментальной наукой. Сразу после интервью — партийное собрание, затем по персональному делу коммуниста Поликанова начала работать партийная комиссия. Через три месяца он был исключён из КПСС. Вокруг него образовалась пустота. Многие перестали с ним здороваться. Просто перестали его замечать. Это хорошо описано в книге.
Первый раз я увидел Поликанова, когда он уже стал “неприкасаемым”. Случилось это так. Была тогда такая добровольно-принудительная (как почти всё в СССР) организация — Добровольная народная дружина, сокращённо ДНД. В её функции входило патрулирование города, а проще говоря, — хождение по улицам по определённому маршруту. В отдельных случаях предусматривалось взаимодействие с милицией, но чаще народные дружинники ходили автономно. После того как начальник нашего отдела, член-корреспондент Академии наук, вступил в ДНД, нам, его сотрудникам, было неловко оставаться в стороне от этого общенародного дела, и все мы вступили вслед за ним. Правда, сам он на дежурства не ходил, потому что всё время был занят, а мы ходили. Перед каждым выходом на дежурство в милиции проводился инструктаж. В тот вечер инструктаж проводил заместитель начальника милиции. Стремясь придать беседе задушевный характер, он отвлёкся на тему спекуляций с древнерусскими иконами: “Если вы встретите икону художника Рублёва…” Одна из дам, вышедших на дежурство, не выдержала, расхохоталась. Он немного смутился, не понимая, чем обязан. “Если бы я встретил такую икону, я бы знал, что с ней делать”. — “Продали бы?” На этот раз засмеялись все. Надо отдать должное этому человеку: он покраснел, а потом улыбнулся.
Мы вышли из здания милиции дружной толпой и разошлись по маршрутам. На улице Ленинградской начальник сектора Иосиф сказал вдруг тихо: “А вот идёт наш дубненский диссидент”. О его интервью я тогда не знал, да и о самом Поликанове, честно говоря, тоже. Сергей Михайлович шёл под руку со своей женой Шурой. Маленького роста, внешне ничем не примечательный человек. Член-корреспондент Академии наук. Рабочие принимали его за своего. Он, кажется, даже немного отступил с тротуара, пропуская нас. Был декабрь. Или начало января. Ветра не было никакого. С неба медленно и отвесно падали снежинки…
Ему говорили: что вам ещё надо? У вас всё есть! Вы чаще других ездите за границу… И продолжали уговаривать. Даже после интервью на квартире Войновича у Поликанова оставался шанс. Достаточно было дезавуировать некоторые свои высказывания, отыграть, как говорят политики, немного назад. Например, возобновить уплату членских взносов. И по-прежнему была бы научная работа и всё остальное. Даже поездки за границу, хотя и не сразу: сначала пришлось бы вернуть утраченное доверие. Но Поликанов не умел отступать от однажды принятых решений, и он пошёл ва-банк.
Конечно, он рисковал. Не всех, кто оказался тогда в таком положении, высылали из СССР. Академик Марков предупреждал Поликанова: “Вы не молодой человек. Если вы обратитесь за разрешением уехать, вас не отпустят. Пройдут многие годы. Может быть, когда-нибудь, через много лет, вы получите согласие на выезд. Но кого вы тогда будете интересовать?” Такой сценарий был вполне возможен. Никто тогда не знал, что наступит эпоха Горбачёва. Но и до неё ещё было восемь долгих лет… Ему предложили уехать спустя год. И он уехал — с потерей советского гражданства. Этот момент я помню. Пришла коллега по работе, смеётся: “Поликанов уезжает! Антон спрашивает: не продаст ли он ему свой гараж?” Жизнь есть жизнь, смешное и грустное рядом. Купить гараж тогда означало схватить удачу за бороду.
На Западе Поликанов написал “Красный атом”, затем “Разрыв”. “Разрыв” — искренняя книга. Это искренность человека с чёрно-белым мировоззрением: жёсткого, не склонного идти на компромисс, способного подчинить себя одной идее и не способного увидеть то, что не связано с его борьбой. Когда Поликанов столкнулся с необходимостью давать характеристики персонажам своей книги, он предпочёл называть вещи своими именами. А вот имена и фамилии персонажей в отдельных местах по тем или иным соображениям опустил. Один раз академик Франк — это академик Франк, в другом эпизоде, он же, — некий сверхосторожный нобелевский лауреат. В одном случае Логунов — это Логунов, а в другом — ученик академика Боголюбова. Для людей осведомлённых, конечно, всё это секреты Полишинеля. Помощник Боголюбова по режиму товарищ Терёхин везде назван по фамилии. “Помнишь флёровского заместителя по административным делам? Этот тоже пришёл. Выпили они крепко. И спрашивает Терёхин: как лучше стрелять, в лоб или в затылок. Спорить начали…”
В мае 1993 года Сергей Михайлович приехал в Дубну. И те, кого он “полил” в своей книге, первыми побежали жать ему руку… Он обещал написать новую книгу о Дубне, где предполагал назвать всех своими именами, собирался приехать в Дубну ещё не однажды. Но тот приезд оказался последним.
Книга заканчивается его отъездом в далёком уже 1978 году. Действие завершилось, сюжет исчерпан. Есть, правда, краткое послесловие, но в нём — уже заграничная жизнь. Год спустя после отъезда из СССР, возвращаясь из отпуска, проведённого в Швейцарии, в Копенгаген, Поликанов вдруг почувствовал, что вернулся домой… Все, кто остался по другую сторону разрыва, остался и за рамками послесловия. У кого-то после отъезда Поликанова зависла диссертация, кто-то надолго стал невыездным. Отдел Поликанова расформировали, тему закрыли. Одному повезло, и он смог продолжить работу в избранном направлении, другому повезло меньше, и ему пришлось сменить тематику. Конечно, Поликанов мог обо всём этом не знать. Но он, похоже, этим и не интересовался. Когда один из его бывших сотрудников через много лет навестил его в Южной Германии, где он обосновался, и рассказал о том, как сложилась его жизнь, а потом упомянул о статье, которая много для него значила, но так и не была напечатана, Поликанов изумился. Долго вспоминал, о какой статье идёт речь. Так, кажется, и не вспомнил. Ему это было неинтересно».
Диковинное перышко. Из книги Сергея Поликанова. «Разрыв: Записки атомного физика»
18.10.2010