В судьбе Марии Никитичны Харитоновой Корчева оставила заметный след. Яркий, но, увы, горький. Не сам город, конечно, тому виной. Только память о детских годах, проведенных в нем, до сих пор оборачивается слезами. Хотя прошло с тех давних пор три четверти века…
Свои и чужие
Родилась Маруся в деревне Бородино Кимрского района. Было ей всего два года, когда родители разошлись. Младшая сестренка Наташа только должна была появиться на свет, но семья к тому моменту распалась окончательно. Поэтому детей «поделили поровну», и старшую Марусю отец забрал с собой.
Первое время жили в Кимрах. Потом судьба девочки резко переменилась – папа вновь женился и переехал с четырехлетней дочерью в Корчеву, в дом супруги. У той был сын, тремя годами постарше. А работала она учительницей начальных классов. Гуманная, казалось бы, профессия. Требует особой доброты и терпения, любви к детям, внимания и понимания. Как было в школе – сказать трудно, но в семье чужой ребенок так и остался чужим. Падчерицу женщина сразу невзлюбила. Звала ее «Манька» или «девка». Держала в черном теле. Мужу пеняла: «Сам пришел в чужой дом, да еще девку с собой привел». И началась у Маруси «сказочная жизнь» – как в сказке про злую мачеху.
– Я была в таком напряжении, в таком страхе – словами не передать, – вспоминает Мария Никитична. – Если войду в избу и сяду за стол, то с места не сойду, пока мачеха не выйдет. Старалась пореже на глаза ей попадаться. Она как видит меня, так ругаться начинает, что бегаю я, под ногами путаюсь, что пользы от меня никакой, только шум да грязь, что ем много… А я впроголодь жила, постоянно кушать хотела.
Детдом
Счастливый или не счастливый, но вмешался случай. В семье была корова, и как-то в апреле ее выпустили во двор, на первую травку. Очутившись на воле после зимней стоянки, она словно помешалась. Рогом сумела открыть щеколду у калитки и выскочила на улицу. Хозяйка в окно увидала, побежала догонять, а та не дается, головой мотает, рогами трясет, страшно подходить. Оставили ее на улице, она потом успокоилась и сама во двор вернулась.
Но дома такой скандал поднялся. «Это Манька открыла калитку. Эта девка все назло делает. Она нарочно пакостит!» Долго кричала мачеха. И отец не выдержал. Взял дочку за руку и отвел в детский дом. Он на той же улице находился, через дорогу наискосок, через три дома.
– Я все хорошо помню, мне к шести годам уже было, – рассказывает Мария Никитична. – Заведующая Мария Ивановна приняла меня без вопросов, потому что с моим папой была хорошо знакома – по партийной линии постоянно встречались на собраниях. Мне в детдоме понравилось, там было лучше, чем у мачехи. Детишек много. Старшая группа – лет по 12-14 ребятки, а младшая – смешанная, кому три годика, кому шесть. До сих пор вспоминаю воспитательницу Инну Павловну Зеленецкую. Как приходит на смену, детки ее окружат, она кого по головке погладит, кого приобнимет, все ее слушались, не хотели обижать.
Постепенно я там прижилась. Но бабушка, папина мама, не могла смириться с тем, что внучка в детском доме при живых-то родителях. Хотела меня забрать к себе в деревню. Отец не позволял: «Ты старая, а она маленькая, вдруг не уследишь и случится чего…»
В детском доме я прожила два года. Там в первый класс пошла. Брат единокровный (от первой жены отца) мне сумку привез школьную, бурки вишневого цвета, уж такие красивые – он на обувной фабрике работал в Кимрах. А в мачехин дом всего однажды наведался и сразу понял – ему здесь не рады, нечего и приезжать.
Бабушка приходила навещать. И все надоедала сыну: отдай мне внучку. Отучилась я год, и забрала она меня. Так мы из Корчевы бежали, что даже немудреные мои вещички не забрали. Быстрее из этого города, очень я его возненавидела. Неплохо было в детском доме, но все-таки не хотелось там оставаться.
Бабушка меня очень любила и жалела. Бывало, идем с ней по деревне, а все ведь знают про наше положение.
«Здравствуй, тетка Алена! Это твоя сиротинка-то?» – и на меня кивают.
Она остановится, вздохнет печально: «В такую яму мой сынок залез, оттуда ему и не выбраться».
А мне вопросы задают, я только плачу. У меня невралгия межреберная с детства. Думала раньше, что это сердце болит, а врач сказал – невралгия, на нервной почве. Так мне мачехина забота аукнулась.
В деревне я окончила начальную школу. И после 4-го класса в августе папа сказал: «Я Маню забираю с собой, ей дальше учиться надо». Уж как я плакала. Очень не хотелось в Корчеву возвращаться. Но пришлось.
Сиротская доля
Полгода я у мачехи прожила, и жизни мне никакой не было. Спала в прихожей – постелька на козлах, три доски, матрасец кое-какой, а если бы вы посмотрели на одеяло – такого и на свалке не найдешь. С одной стороны до ленточек растрепалось, с другой – вата торчит.
Кровать у окна, рядом дверь в сени и западня-подпол… Такой был холод! Лягу спать, а согреться никак не могу, коленки к подбородку подтяну, в комочек свернусь – и плачу. А утром просыпаюсь – одежка сверху наброшена. Отец с работы поздно возвращается, пальтушку или пиджачок на меня накинет, все потеплей.
Мачеха ко мне совсем не касалась. В больницу, в баню, в школу папа отводил. Я когда повзрослела, поняла: очень уж ей хотелось выдавить меня из своего дома. Соседи прямо в глаза говорили: «Антонина Дмитриевна, ну что же вы к девочке так плохо относитесь?» У нее такой ответ: «Родной матери она не нужна, а мне на что?»
Отца все корила: «Вот еще надумал – девку учить. Надо ее в няньки отдать». Меня, значит, в люди пристроить, а самой деньги получать. Но папа твердо сказал: «Последнюю рубаху сниму, а ребенка выучу».
Так больно вспоминать, как я с мачехой жила. Вечером она выходит с кухни: «Манька, спать!» Иду в прихожую, разбираю кровать, ложусь, но спать не сплю – холодно, да полуголодная я всегда. Приходит Сергей (ее сын) часов в 8-9 вечера от товарища, и у них ужин. А утром первая моя обязанность была – вытрясти половики (такие, знаете, деревенские, домотканые). Начинаю вытаскивать из-под стола, а с них косточки урюковые валятся – Сергей пил компот и набросал. Я их собираю, а потом, когда дома никого нет, молоточком расстучу и съем. Так было голодно! А ведь кур в семье держали, я за ними ухаживала, корм задавала, но ни одного яичка даже не попробовала.
Отец много работал, дома почти не бывал. Он знал, как мне плохо, видел отношение мачехи, но сделать ничего не мог. В пятом классе отдал меня на квартиру к двум старичкам, талоны доставал на питание, я в столовой обедала. Голодно было, но спокойно. Шестой класс я с ними жила, потому что мачеха заболела (я так думаю, аборт сделала), два раза в больницу ложилась, потом в санаторий уехала, и я оставалась за хозяйку. Мне уже почти 12 лет было. Все делала – печку топила, убиралась… А в седьмом классе он мне опять угол снял на весь год, потому что уезжал на курсы в Тверь. Квартировала я у старушки, которая жила с дочкой-вековухой – хорошие женщины.
А летом каждый раз к бабушке уходила. Как-то, помню, получил папа паек мукой, чтобы отнести в деревню. Ведь отдает дочку на все лето, надо что-то из продуктов ей с собой. Поставил мешочек в буфет в горнице. А стали собираться – муки-то и нет. Спрашивает жену: «Тоня, ты куда муку дела?» Та отвечает: «Куда-куда. Съели. Откуда, по-твоему, лепешки взялись?» А мы никаких лепешек не видели, ни я, ни он. Мачеха эту муку спрятала и нам не отдала. И пришли мы к бабушке с пустыми руками. Она потом сменяла швейную машину ножную «Зингер» на муку, вот мы с ней лето и прожили.
Сестра
Когда я у бабушки жила, мать ко мне приходила из соседней деревни Горычкино (она в 12 км от Кимр, а Бородино – в 20 км). Но я совсем ее не признавала. Меня отцу двухлетней отдали, я ее фактически и не знала. Бывало, спрячусь чердаке. Она посидит-посидит и уходит.
А когда сестра подросла, мать ее с собой привела. Мне тогда лет 11 было, а ей 9. Я смирная, забитая, всех боялась, всем подчинялась. А Наташа такая боевая оказалась. Подружилась со мной и в гости пригласила – видно, мать ее подговорила. Бабушка поначалу не хотела меня отпускать – вдруг отец узнает. Но потом разрешила погостить, но только неделю. А я две пожила, так понравилось – я же гостья, за мной ухаживают, гостинцами балуют. Поиграть есть с кем – и сестра младшая, и Ванька, материн брат меньшой, по возрасту не далеко от нас ушел.
Дед сапожником был. Поедет в Кимры, сапоги продаст, нам подарков накупит. Фигурные пряники мятные уж очень вкусные были – розовые, белые… Кому зайчика привезет, кому петушка, кому мишку. И ландрину (конфет) – по жестяной коробочке.
Наташа, когда выросла, пришла ко мне в деревню и говорит: «Хочу на отца посмотреть, познакомиться». Я в выходной отцу передала ее слова. Он решил с Антониной Дмитриевной посоветоваться – женщина властная, с норовом, может и выгнать. Но та неожиданно согласилась. Интересно ей было, что ли… Хорошо приняла, и Наташке понравилась. Даже не верила потом сестра, что ко мне мачеха совсем по-другому относилась.
Наталья четыре года в деревне училась, а в старшие классы ходила осенью-весной за 7 км в Губин Угол, а на зиму там квартиру снимала. После семилетки устроилась в бухгалтерию обувной артели. Замуж вышла, ребенок родился, в Конакове жила. Умерла рано, в 60 лет – рак…
В учительницы
Очень мне хотелось жить в деревне. Приду, бывало, к бабушке – и как в другой мир попаду. Тогда и решила, что вырасту – и буду агрономом или учительницей. Но учиться на агронома поблизости негде было. И папа меня определил в кимрское педучилище. Не хотели брать. В школу-то я пошла с семи лет, а не с восьми. И директор училища сказал: «Не имею права тебя зачислить. Тебе всего 14, а у нас прием с 15». Тогда папа написал письмо знакомым учителям. Педагогический техникум сначала в Кимрах был, потом десять лет – в Корчеве, а потом его опять перевели в Кимры и назвали училищем. С тремя преподавателями отец был знаком, они похлопотали, и меня приняли. И в 17 лет я стала учительницей.
В деревенской школе проработала 10 лет. Нравилась мне моя профессия. Заводная я была, устраивала концерты, пела хорошо, у меня голос был сильный. На родительское собрание приглашаю народ, а мне женщины кричат: «Петь будешь?» «Буду, буду». Гляжу, сами идут и мужей ведут. После родительского собрания дети приходят – я их тоже петь научила, у нас был хор. И с молодежью я дружила. Молодежи много было в деревне.
Отец
Папа окончил трехгодичную церковно-приходскую школу. Двенадцатилетним мальчишкой отвезли его родители в Петербург и отдали в обучение сапожнику. Он у хозяина прижился, тот его полюбил. Папа был очень серьезный, к любому делу относился ответственно.
Когда случилась империалистическая война, его взяли в армию, но на фронт не послали, а устроили в штаб писарем. Потом революция, гражданская война, пошла такая неразбериха. Он ударился к красным, в 1918 году получил партбилет. Первая жена его умерла и оставила мальчика Миньку. Вернулся он с сыном в деревню, к матери с отцом. Но жить там не захотел, поехал в Кимры. Работал председателем волисполкома. Считался по тому времени очень грамотным специалистом. А когда он в Корчеву переехал, возглавил школу механизаторов, вел уроки обществоведения.
Потом его назначили судьей. Послали на годичные курсы в Калинин (ныне Тверь) с сохранением зарплаты. Взяточником не был. А предлагали часто. Приносили «подношения» даже мне в деревню, когда я там учительницей работала, только чтобы с папой поговорила, посодействовала. Он очень боялся, что мачеха не выдержит соблазна. Постоянно повторял: «Тоня, не дай Бог ты что-нибудь возьмешь». Жили-то бедно. Мачеха совсем не умела вести хозяйство. Сначала ей мать помогала, а когда та умерла, она совершенно ни к чему не касалась. Стаж выработала – 25 лет учителем начальных классов и в 45 лет пошла на пенсию. Но даже тогда нанимала кого-то и постирать, и пол помыть, сама ничего не могла.
Когда из Корчевы всех выселяли, их дом тоже хотели в Конаково переносить. А он такой старый был и ветхий, что как стали заключенные его разбирать, бревна сами развалились, труха посыпалась. И построили тогда им новенький домик.
(Первый судья Конаковского районного народного суда Карпов Никита Леонтьевич проработал народным судьей с 1936 по 1954 год. Здание суда представляло собой одноэтажный деревянный дом с печным отоплением и «удобствами» на улице. За судом был закреплен транспорт – конная повозка и сани на зимний период – из газеты «Конаковский ударник».)
Брат-жених
Мачехин сын, когда подрос, стал за меня заступаться. Петуха я однажды в избу пустила, а тот стекло разбил. Сергей взял вину на себя. И обошлось, мачеха не ругалась.
Когда в пятом классе я полгода у них жила, Сережа в большую перемену заходил за мной в класс, брал за руку и вел домой, молоко пить – корова у них была. Крынка в сенях стояла. Он наливает по чашке молока, отрезает по ломтику хлеба – хлеб по карточкам был, много не поешь, и мы сидим, блаженствуем. Но однажды мачеха неожиданно явилась с работы. Почему она раньше пришла? Не знаю. Может, заподозрила, что я молоко пью. Такой скандал начался! Так она разошлась! Я перепугалась не на шутку, и так себя чувствовала, словно что-то украла. Сергей встал, взял меня за руку и повел к выходу. А она вслед все кричит, что я их объедаю. Он обернулся и кинул в нее коркой хлеба, которую в кулаке держал.
С тех пор как Сергей дома, мачеха особо ко мне не пристает. А если его нет – к чему угодно прицепится, может накричать, обругать ни за что.
Сергей меня потом полюбил. Мне 17 было, ему 20. Я учительницей устраивалась на работу, а он окончил два курса военно-воздушной академии и приехал на каникулы. Мы с ним гуляли, на танцы ходили, в кино, на лодке катались. Он матери признался. И ей захотелось сыночка на мне женить. Очень уж она боялась, что чужая женщина к ней в дом придет да будет командовать. Но папа нам не разрешил. Мачеха уговаривала, но он твердил: «Тоня, что ты такое говоришь, они же брат с сестрой, что о нас люди подумают!» Хотя мы же не родственники, а сводные…
Сергей по окончании академии получил направление в Ташкент, я замуж вышла. Мать нашла ему невесту. Рядом жили три девушки, в детском саду работали воспитателями. Выбрала она одну, пригласила на чай, познакомила с сыном. Девушка хорошая, деревенская, ко всему приученная. Они поженились, он ее увез в Ташкент.
А в июле 1955 года приехали в отпуск в Конаково, и Сергей умер от аппендицита. Тридцать шестой год ему шел, ровесник моему мужу.
Муж
Я когда жила замужем, так мне было хорошо, как в сказке. Муж меня раскрепостил. Я все ему могла говорить, обо всем советовалась. Помню, завела козу, и забралась она в чужой сад, яблони поглодала. Муж приезжает, я его ужином покормила и говорю: «Саш, а Милки-то дома нет. Она яблони соседские сглодала, ее заперли». Он: «Так чего ж ты сидишь? Иди за ней». Я: «Ни за что не пойду. Боюсь. Пусть коза моя пропадает». Он сходил, посмотрел, чего она набедокурила, договорился, что 120 рублей мы за новые саженцы заплатим, и Милку домой привел.
В Новое Иваньково мы с мужем в 1948 году приехали. Завернула машина на Большую Волгу, а впереди лес. Спрашиваю: «Куда ты меня везешь?» Он смеется: «Вот в этот лес и везу». Едем дальше – смотрю, финочки стоят (финские дома), где сейчас улица Строителей, потом бараки пошли – шесть бараков было. В одном из них мы и поселились.
Хотела я на работу устроиться, но муж воспротивился: двое детей, куда их девать, сиди дома, воспитывай. А сам он летную школу окончил перед войной, восемь лет в армии прослужил. Потом демобилизовался и устроился в монтажное управление. Когда синхрофазотрон в Дубне устанавливали, мужа сюда направили в командировку. В бараках у нас было временное жилье. Потом от треста дали двухкомнатную квартиру под Москвой. Около трех лет мы там прожили, и опять мужа в командировку в Дубну послали – на строительство площадки ЛВЭ. А я все время сюда стремилась – здесь родственники, и места свои, родные.
Жилось мне с мужем очень легко. Но в подсознании как будто ждала чего-то плохого. Так и случилось. Умер муж в том же 1955 году, что и сводный брат Сергей, в апреле – паралич сердечной мышцы.
Память
– Вот такая невеселая у меня жизнь, – вздыхает Мария Никитична. И тут же поправляется: – Но и хорошее было. Есть что вспомнить.
Действительно, есть. Вот они, фрагменты истории, заставшие на фотографиях. Мария (тогда еще Карпова) с учениками второго и четвертого классов Пенской начальной школы Конаковского района, 1944 год. У ребятишек в первом ряду валенки «навырост», детские лица – и «взрослые» ноги. Вот снимок с коллегами – сотрудниками детсада №2 «Гнездышко», 1970 год. Еще одно фото – встреча выпускников Кимрского педучилища через тридцать лет. Вот Марию Никитичну Харитонову поздравляют с выходом на пенсию. И бесчисленное множество семейных фотографий – с детьми, внуками…
Но странная вещь – память. Детские годы сохраняются в ней под грифом «самое важное». И на вопрос: «Куда уходит детство?» – ответ очень прост. Оно не уходит. Оно всегда с нами – в наших поступках, наших чувствах, наших мыслях. Даже если вспоминать о нем грустно…
Ирина КУДРЯВЦЕВА
03.12.2009