Выставка «Он живет лицом к Волге» – Владимир Маслов, живопись – проходит с 4 по 25 декабря (кроме понедельника и вторника), с 14.00 до 20.00, в Муниципальном выставочном зале ДК «Октябрь».
«Как Бог на душу положит, так и рисую. Правил у меня нет никаких, все происходит стихийно, как шторм или град, землетрясение, гроза, половодье… Главное – зализывать нельзя. Не могу справиться с эмоциями, в сумасшествие вхожу от красоты. Я бы вообще не мазками писал, а прямо бросал краску лопатой!..» Слова, сказанные Владимиром Масловым в первом интервью для местной газеты, тогда прозвучали смехотворной дерзостью самодеятельного живописца. Спустя несколько десятилетий художник широко известен и у себя на Волге, и в обеих столицах, да и за рубежом почитаем многими специалистами и поклонниками.
Но еще до общественного и профессионального признания имя и творчество Маслова были окружены невероятным собранием почти неправдоподобных историй, мифов и баек. О святости характера и беспробудном пьянстве. Гениальности живописного дара и беспросветной нищете. Дремучей необразованности и искренней дружбе с выдающимися интеллектуалами и творческой элитой. А уж количество «черных» собирателей, занимающихся бесстыдной продажей его картин, исчисляется несколькими сотнями, если не тысячами. От московских Маслов был наслышан о том, что в современном искусстве непревзойденным мастером считается Анатолий Зверев. И как-то в качестве ценного образца один из неистребимого роя подобных специалистов привез Владимиру Владимировичу его собственную работу, сделанную для оформления лодочной станции родного Белого Городка: «Если ты напряжешься, может быть, слегка к гению и приблизишься…»
– Может, уже тысячу раз задавали этот вопрос, но позвольте… На высоком берегу реки, рядом с церковью какое-то очень знаковое место. Случайно ли Вы здесь оказались?
– Всегда так себя помню. Берег реки. Лошади пасутся. Синяя Волга. Она тогда узкой была. Дали какие-то. Белая церковь. Мама моя в Белеутове учительницей была. И папа там. Оба преподавали в деревенской школе под Калязином. Место, где я потерял маму. С тех пор заболел Волгой, потому что память, детство, все события моей жизни с ней связаны. С запахами воды, криками чаек. Я многих птиц знал, потому что папа был охотник. Сам не понимаю совершенно – убивать животных. Но он не браконьер. Всегда соблюдал режим охоты, волков бил. Высокого духа и порядочности был человек. Внешне похож на поэта Александра Блока.
– Как его звали?
– Владимир Владимирович Маслов. Когда учиться поступил в Москве в лосиноостровское железнодорожное училище, надо было профессию какую-то иметь – то только и мечтал и думал о Волге. Особенно когда песни слышал… Я знал паровую машину. Поеду, решил, устроюсь матросом на пароход или буду механиком, может, мотористом, потому что и такие механизмы уже все понимал. Наивный был, убегал, краски брал с собой… Смешно… Тогда голод был…
– Мечтали быть художником?
– Конечно… Понимаете, я не мечтал, а просто без этого не мог. Первую ночь переночевал в Кимрах. Тогда и пристани не было. Май… На землю что-то постелил, этюдник под голову… Мне сказали, что в Белом Городке набирают команду на пароходы. Сезон пришел. Место мне очень понравилось. Много барж, и пахли они креозотом, смолой. Чайки…
– Сколько лет Вам было?
– В 16 я поступил в училище, значит, 18 лет.
– Тогда Вы в первый раз приехали в Белый Городок?
– Да. Устроился кочегаром на берегу. Потому что больше некуда. Завод только судостроительный. А уезжать из Белого Городка мне уже не хотелось. У нас была броня, и в армию не брали, зато постоянно возили на сборы. В детдоме и в железнодорожном училище я занимался рисованием, оформлял стенгазеты. Начал рисовать даже портреты вождей – Ленина, потом Хрущева. Убирали, правда, родинки и бородавки с носа. С тех пор обрисовывал все улицы, даже наш спиртовой завод. Дело порой доходило до смешного. Делал очень быстро, так как всем моим друзьям сильно хотелось выпить. Мне, правда, не очень, но выпивал вместе со всеми. У нас спирта производили десять декалитров в сутки – десять тыщ ведер. И дело дошло до того, что начальник спиртового производства Галина Ивановна, говорила:«Володя все исписал, больше некуда. Хоть пристройку делай специально для твоей «мазни». Украсил все заводское и городское хозяйство… Сауну построили, я там цапель и лягушек нарисовал, будто детский сад. И всем нравилось.
– Вы какие краски использовали?
– Масляные, чтобы не смывало дождем. Рисовал одновременно в пяти или шести местах – на стройке, в школе, детских садах. И все потому, что был ненасытен.
– А кто научил краски смешивать, как с этюдником обращаться?
– Пока учился в училище, я посещал студию Центрального дома культуры железнодорожников.
– В Москве на Каланчевской площади? Известное место…
– Да, чудесное место, ЦДКЖ. Там был преподаватель художественной студии Ануфри¬ев Евгений Иванович. Выпускник Суриковского института. Красивый такой, очень высокий, смуглый, горбоносый. Правой руки у него не было – как потерял, не знаю. Левой рисовал. Несколько раз я сходил к нему в студию, и он сказал, что обязательно буду художником. И дело дошло до того, что моего прихода ждали и пожилые, и молодые. И кидались смотреть. А известный мастер Соколов-Скаля, он вел старшую группу, тоже очень одобрительно ко мне относился. Как-то во время учебы попал в Северный порт и снова увидел дорожку на воде. Дали. Как в детстве знакомо пахнуло тиной, рыбой… И все. Думаю, уеду я – и уехал. Так и попал в Белый Городок.
– Когда на выставке увидела Ваши картины, возникло ассоциативное ощущение. Рьяное масло. И фамилия художника – Маслов. Почему не акварель, не темпера?
– Когда оформлял стенгазеты, конечно, работал акварелью, гуашью. Но когда Евгений Иванович поставил натюрморт для работы, уже без масла было нельзя. И техника, и материал запали в душу. Мне с ним легко, свободно. И опять же научился как-то исправлять свои ошибки.
– Вас подкупило, что можно убрать лишний слой краски?
– Сначала писал кистью. Потом, стараясь ухватить последние лучи солнца, когда так много уходящей печали, стал прибегать к мастихину.
– Вы пишете ножом для чистки краски?
– Были моменты, когда при работе на меня страсть нападала большая. Забывал, что я как-никак все же спортсмен. Всю жизнь себя тренировал, на руках ходил. Короче говоря, как-то поломал кисти. Начало заладилось хорошее, но уже солнце уходило. И все насмарку. Схватил мастихин и сделал несколько завершающих мазков. Когда пришел домой, убедился, в этом есть что-то. Очень живые оказались, не испортили общую картину моей работы. И решил, что получилось насыщеннее. Странная случайность, но заметил, что так могу очень быстро работать. Да, а краски? Они не смешиваются. Звучат. Обычно я их не растирал в однохромную массу. Несколько лет работал мастихином. И много увидел в этом возможностей.
– А кто еще из известных художников писал мастихином?
– Кто-то из немецких мастеров, а может, они не мастихином, а просто пальцем клали краски. В Дрезденской галерее увидел… Грабарь так работал. Но у меня свой подход.
– А в чем он заключается?
– Все это пришло благодаря длительному занятию моим делом. Теория цвета. Теория красок. Я заметил, что есть краски, которые, если правильно применять, держат передний план. Есть другие, их если чуть-чуть добавляешь, то передний план уходит вдаль, расплывается. Потом пришел к выводу, что охра, сиена жженая – краски обязательные, как для супа картошка, мясо. А краплак и изумрудная зелень – как специальные добавки, соль, например – с ними надо очень-очень осторожно. И идея стала давать результаты, так как появилась воздушная перспектива. Ощущение, что воздуха там много… Говорили, что в картину будто можно войти. Людям, окончившим Суриковский институт, целые лекции приходилось читать. Последний раз, когда была моя выставка у Саввы Ямщикова в ГосНИИ реставрации, ко мне подходили посетители и жали руки. Всегда спрашиваю людей, откуда они, имеют ли отношение к искусству. Одна женщина сказала, что она заслуженный художник по оформлению детских книг. И ей очень понравилось мое искусство… Начал показывать, как готовить холст и инструменты. Я быстро пишу, могу портрет тушью сделать за полчаса. Нарочно кисть жесткой делаю. Засушу, потом как-то разомну, чтобы как из проволоки, беру тушь и… Ощущение, что сделано десять полосок, а фактически один взмах. Слушали меня очень внимательно.
– А ученики у Вас есть?
– Знаете, есть подражатели… Кинулись сюда, хотя сами вроде грамотные, многие институты закончили, училища…
– Приезжают и говорят, научите нас?
– И сами приезжают. С кем-то знакомимся на выставках. Идем вместе на этюды, они смотрят, вопросы задают… Но таким путем не получится… Совершенно правильно кто-то сказал, что любая картина – слепок души. Я даже сам свою не могу повторить. Это стихийно. В природе все прекрасно, начинают ставить натюрморт – дрянь получается. А там безупречно высокая красота… Пытаются подражать мне, но понимающие люди говорят, что это невозможно. Душу нельзя повторить, а все в душе.
– С подражателями все понятно, через какое-то время становится ясно, что они приехали с умыслом. А среди людей с кем разговариваете, встречаются настоящие ценители Вашего искусства?
– Да. Первым могу, конечно, назвать великого Васильева…
– Танцовщика и хореографа?
– Да, он постоянно и много-много раз у меня бывал, привозил очень интересные книги. Подарил Библию с гравюрами Доре. У него в Петербурге вся квартира моими картинами наполнена. Он нас с Наташей даже зовет туда жить.
– Вы близки ему по-человечески или как художник?
– В первую очередь, конечно, как художник… Потому что он знаток, его любит весь культурный мир… В одном интервью Владимира Васильева спросили: «Кто самый заметный и близкий Вам художник?» Ответил: «Владимир Маслов, который живет в Белом Городке». Одни уходят, другие приходят. Очень полюбил Савва Ямщиков… Считаю, все из-за близости духа, души… Понимаете, да?.. Я сам очень люблю поэзию. И в свое время много стихов интересных знал. Мои любимые, конечно, Блок, Есенин, Рубцов, Кольцов. Единение души – самая главная цементирующая вещь.
Художник Владимир Маслов влюблен в русскую лирику, приветствует Левитана, Ван Гога… Спорит с Малевичем: «Может, ты, Казимир, и умен, но в искусстве как крот слепой. Бог, природа и человек – величайший принцип художника. Даже тех, кому выпало жить в лихолетье. Им подсказывало чутье, что превращать Тебя и Меня в черный квадрат не надо. Черный квадрат, пустота пустот… – это и есть смерть!» Не принимает современное искусство: «Если бы все как Веласкес писали, было б скучно и непонятно, что хорошо, а что плохо… Пусть бы плохие, но как-то по-своему, а сейчас в современном искусстве все одинаковы как «Митьки». И признается: «Наша родина – это же грусть в основном. Только светлая. Я во всем вижу лишь красоту, даже на полу моем грязном. И какая гадость современное искусство! На картинах цвета кричащие, все рисуют уродцев. Я один почему-то с этой гадостью призван бороться…» (Из книги «Богомаз», беллетризованной биографии, написанной от имени художника женой Наталией Айги).
– Попробуйте ответить, что такое душа?
– Сейчас скажу: Душа – это дух, который отличает человека от животного, потому что человек отлит по совершенному образу. Это то, что наполняет и волнует. Ведет к размышлениям. В частности красота…
– Мы заговорили о поэзии… А из современников слышали кого-то?
– Современная поэзия меня менее волнует. Кое с кем знаком лично, мне стихи посвящали… Вадима Егорова знаете?
– Да, известный бард.
– Он мне несколько стихов посвятил и в своей книжке напечатал.
– Прочитаете что-нибудь?
– Россия жива еще,
Ибо такие родит самородки.
Спасибо, Володя, за рыбу,
Скворчащую на сковородке…
«Он как-то приехал ко мне, а я в это время рыбу жарил…»
Спасибо за горечь поллитры,
Распитой легко и стихийно.
Спасибо за то, что в палитру
Вонзаешь клинок мастихина.
За быт твой, бесхозный и грязный…
«Здесь я не знаю, за что спасибо».
Тебе еще скажут потомки,
Которым не знаться с уныньем,
Спасибо за эти картонки,
Которым отныне цены нет.
Спасибо, что славы не ищешь
В стоячем российском болоте:
Есть кровля, палитра и пища –
А что еще надо, Володя?
Ах, были бы только белила,
Которые вдруг оживают!..
– Современная поэзия Вас не очень интересует, а что волнует в жизни вообще?
– Больше всего в современной жизни волнует уничтожение природы. Прямо на моих глазах. У нас на берегу Волги скупили всю землю. Поставили заборы километровые. Спилили все. Липы, тополя… Раньше бобры здесь на реке жили. Все выжгли, все выбили. А сейчас там копают день и ночь. Поэзию они находят в пускании петард. Мы устали от шума. Тишины надо. Я всю жизнь пашу и 8 или 10 тысяч картин сделал, а богатым не стал. Ну, раньше я выпивал, ладно… Но теперь работаю и днем, и ночью, а даже дома своего нет. Я из-за жалости к животным не ем ни одного грамма никакого мяса, кроме рыбы. Это самая большая моя беда, которая доставляет боль душе.
Мы были в Германии, в других местах и видели, как берегут там все живое. Трогательно, понимаете… Раньше у нас гуси и лебеди людей не боялись. Народ не жалею. Он жестокий. А больше волноваться не о чем – здоровье у меня более-менее. Не обижаюсь пока. Зрение хорошее – самый мелкий шрифт читать могу. После рисования была у меня страсть – обследовать берега. Ведь жизнь живем на Волге. И чего только не было. Даже пистолеты времен Пушкина находили. Помню, один отцу отдал. Костяные ручки и ствол длинный. В деревнях Волга затопляла берега, и всякое вымывало. А в наших краях жили староверы. Прочитав Берестова «Тайна выцветших строк», Минеровского «Возникновение книгопечатания в Москве», я стал искать библиотеку Ивана Грозного -«Либерию». Видел такие фолианты! Например, Жития святых в тисненых кожаных переплетах. Запах очень нравился… Из сундуков времен Ивана Грозного. И благодаря этому я познакомился с интереснейшими людьми. Первый среди них – академик Владимир Оскарович Вии. Ученый, коневод. Выводил с Буденным новые породы лошадей.
Понимаете, я держал в руках «Острожское Евангелие», первопечатные книги «Апостол» Ивана Федорова. Совсем выдающихся книг я не нашел. Но нашел, например, книгу, изданную в типографии Андронника Тимофевича Невежи в Александровской слободе в 1577 году. Много книг было рукописных. Потом уже приехал ко мне Александр Михайлович Панченко. Он тогда еще только кандидатом наук был, а уже потом в гору пошел. Стал академиком. Очень красивый человек. Высокий, молодой. Пошли с ним за Волгу. И зашли в один домик, а меня за Волгой все знали. Звали Богомазом… Увидели фолиант, вызвавший удивление даже у Александра Михайловича. Почему? Книга – бумага XVI века, графины, водные знаки на просвет, и без выходных данных… Потом уже из Ленинграда пишет мне: «Володь, мы уникальную книгу с тобой нашли, а купили за три рубля». Находка века. Анонимное Евангелие, еще до Ивана Федорова напечатанное. Их в мире всего 8-10 экземпляров насчитывают. И в газетах напечатали, что в Кимрском районе найдена уникальная книга, которая вызывает ряд неразрешимых споров.
– Пройдя по дому, складывается впечатление, что здесь работает абсолютно молодой человек. Очень мощный, сильный. Может, Вам слово не понравится, но скажу – авантюрный искатель приключений. Во всех картинах какая-то непокоренность. Непримирение. Не с пиететом к природе, а перпендикулярно. Скажите, а откуда у Вас силы на это, что вдохновляет – жизнь у всех нелегкая?
– Но сейчас мы хоть сыты… Детство мое, конечно, было впроголодь. За деликатес крапиву считали. Я не могу это объяснить. Никогда не курил. Мама умерла очень рано, дядья много прожили по 90 лет, но они пили мало.
– Все-таки хотите указать на Ваши корни, что-то от природы?
– Упадок сил уже, конечно, начал, проявляться. А раньше я работал кочегаром, очень тяжелый труд в диких количествах. И я привык к чаю, пью 5 раз в день, и обязательно горький. Красота очень меня волнует. В цветах, книгах, запахах… Красота – творческое понятие, которое рождается из характера души. Это я сам придумал, записал даже. Идеала красоты нету. Проверял на практике. Одному нравится какая-то церковь, и не отрицаю, что она не лишена красоты, но мне нравится другая. Или женщины – из десяти все красивые, но останавливаешься на одной. А кто-то в противоположную сторону на другую смотрит. Это состояние исходит из параметров души, а из чего в свою очередь эти параметры я не могу сказать.
– Вы сказали, что написали более десяти тысяч картин. А знаете, где они сейчас находятся?
– Процентов пятнадцать есть, которые помню. Иногда приносят мне показать, а я не помню откуда. Но свои всегда увижу.
– Остальные тысячи посланиями разошлись по миру. А что они в него несут?
– Даже не задумываюсь об этом. Меня просто волнует человек. Момент… И о продаже не беспокоился, хотя было совсем трудно. Краски-то очень дорогие… Наверное, это армия, которая невидимо и постоянно работает на меня. Мир уничтожается на наших глазах. И мне очень жаль. Многие виды, и бабочки, и стрекозы, кузнечики красные и зеленые уже не летают и не трещат. И змеек речных уже нет. Жалко до безумия все живое. По мере сил помогаю природе – ветку без нужды не сломаю и лягушку не раздавлю. Как-то целый вечер вытаскивал лягушек из строительной ямы. Весь извозился до неузнаваемости. Потом много находил беспомощных кротов. Куницу. Сейчас кормлю шестерых чужих котов. А сколько зимой воробьев, синиц страдает в мороз. Вокруг не стало скотных дворов, ни лошадей, ни коров.
– А кого Вы больше жалеете – человека или животных?
– Больше все-таки животных… А как художник на первое место для себя ставлю портрет. На втором – пейзаж… Зимний, печальный. Меньше всего я люблю натюрморты, слово-то переводится как мертвая природа.
…И про сегодняшнюю творческую жизнь художника Владимира Маслова, предостаточно самых невероятных рассказов. Но все до того, как воочию не встретишься с его живописью. Любые слова становятся излишними. И вслед за ближайшим окружением – женой, друзьями-товарищами, старушками-прихожанками и профессиональными ценителями, соседями-волжанами и столичными коллекционерами хочется попросить одно: «Рисуй, Володя. Не иссякай…»
Лариса Шамикова (Измайлова)
Журнал «Персона», 2007 г.
04.12.2009