Отрывок из «Очерков возвратных лет: 1994–1999» («Иное время – иное бремя»)
К концу августа 1996 мы с Алей собрались на неделю в Тверскую область (уже
26-ю по счёту в моём объезде). В этой поездке я придерживался особого плана: знакомство с малыми городами. Тверская сама подсказывала: вереница этих городков тянулась тут. А понимание моё такое: малые города – это стык деревенской первичности и городской культуры, они питают друг друга и взаимно оживляются. И только когда по всей России расцветут малые города – только тогда состоится жизнеспособная страна.
Первый малый город, с которого мы начинали, стоит у Волги (расширенной затоплением) – Конаково. Название в честь очередного местного большевика, а исстари стоял тут город Корчева, который и снесли в 1936 (бессмысленно, ибо потом оказалось, что затоплять его не надо).
Мы ехали в первый день школьного учебного года – да вот, из-за дорожных неурядиц, не поспели на торжественную линейку и первый урок. На второй урок – экологии – я попал к 11-классникам. Заслушивались отчёты летних групп, собиравших материалы об опасностях для родной местности. Девочки-докладчицы толковали об отбросах от местной ГРЭС (32 килограмма на человека в год! рядом же калечат Волгу), о свинцовом сбросе в волжский приток здешнего старинного (185 лет) фаянсового завода, о смывании в Волгу навозохранилищ и даже скотомогильников (а микробы, например, сибирской язвы сохраняют живучесть 100 лет, и сегодня ещё угрожает местности та сибирская язва, которая поразила здесь скот в начале XX века), наконец и фторо-стронциевые смывы от химических удобрений. Отлично, что об этом думают, говорят, беспокоятся, даже, вот, ученики, – но ведь к исправлению ничего не делается, ибо ни на что нет денег. Вот тебе и будущее «малых городов», от порога…
Учеников распустили – мы с Алей встретились с учителями. Уже, кажется, всё известно, сколько раз слышал – а каждый раз снова боль. Ни рубля на текущий ремонт здания который год. В школе больше полутора тысяч учеников, почти неуправляемая масса. Не только между уроками, но и между сменами перерывы по 5 минут, и то занятия идут до 7 вечера, три смены; о внешкольной работе уже и не поминай. Нет денег на платные учебники, и нет книг для внеклассного чтения, и нет поступлений в школьную библиотеку, – какая же растрата восприимчивого школьного возраста, сейчас продремлют мозгами, а потом уже никогда этого не нагонят… (Вот и конкурируй со столичными детьми и обеспеченными семействами.)
Химию преподают мелом и рассказом, реактивов нет. Есть предмет «информатика», ребята живо интересуются компьютерами («можно я хоть на клавишу нажму?») – но в школе развалины, а не компьютеры, купить новые не на что – учи на этих, учись на этих… и выдерживай потом конкурсы в институты. Не больше практики почерпнут ученики и в разрушенных заводских цехах. – Деловой, быстрый преподаватель истории: учебников годных нет, заставляю писать конспекты уроков и по ним отвечать. (Да не всякий же ученик это выдержит.) – Учителя, уже это не ново, на жалких зарплатах, и надо 30 часов в неделю иметь, чтобы как-то выбиться; «если заболею – лечиться не на что», «нам не по карману здоровье, культура», «держимся на идеалах». – А дети – перестали читать: телевидение. От заграничных фильмов они стали жестокие, злые. А фильмы, добрые для воспитания, школа перестала получать. И всё-таки: «Дети у нас – ещё хорошие, отзываются на доброе слово».
И сколько же времени эти дети – и мы, и Россия – можем ещё вот так стоять, устоять?
Проникать в жизнь малых городов я намечал через краеведов и через старожителей, любящих свою малую родину. В Конакове я и попросил собрать таких в краеведческом музее. Собралась дюжина пожилых людей, и среди них очень толковые. И-и, сколько же в России особо отметных мест, хотя часто и заглохших. Здешняя вся округа и сёла её росли и кормились вокруг фаянсового завода Кузнецова, созданного ещё в 1809. Корпусом умелой рабочей силы стали привезенные Кузнецовым несколько сот старообрядцев. Это был главный фаянсовый завод России, получил много почётных медалей (гран-при в Париже даже в 1937, недоразорённый большевиками), 20 моделей столовых сервизов, поставлял посуду на царский двор. Даже и после советско-германской войны завод выпускал в год 41 миллион штук посуды. До 1991 завод был на полном ходу. Тут – всё переломилось, закрыли майоликовый цех, две печи обжига. А в последний год, как это уже во многих местах, стали и заработную плату выдавать продукцией завода, фаянсом – реализуй сам, где хочешь. Зато соседний реликтовый бор начали подрубать и осваивать новобогаты для своих дач (хотят внедрить туда и увеселительные аттракционы), идёт и массовая рубка леса под участки. «Душа чернеет от того, что творится». Бежавший сюда от бакинской резни еврей-доцент географии – за свои усилия сохранять здесь природу и старину обозван «красно-коричневым».
Видная фигура в сегодняшней Корчеве – о. Борис Ничипоров, по предыдущему образованию психолог (и сегодня успевает преподавать психологию в Тверском университете); он же – настоятель Ильинского храма в соседнем селе, никогда большевиками не закрытого: отстояли мужики и бабы (хотя крушители успели и колокола сбросить, разбить, сняли серебряные ризы, и одного священника арестовали, другого потащили волоком, лицом по дорожным кочкам). Он же – руководит Духовно-Образовательным православным центром «Новая Корчева», где, во внешкольное время, несколько сот (едва ли не под тысячу) детей занимаются всеми видами искусств и духовных занятий. Это – отводит детвору от нынешних гадких соблазнов, центр широко известен по Тверской области.
К концу того дня нас ожидал детский праздник в честь начала учебного года – молебен, прелестный девичий хор, начавший с Херувимской, затем и детские танцы, выставка ремёсел и живописи. (А на праздники – во что одеваться теперь учительницам? и детей как одеть поприличней? во всё последнее… И надолго ли его ещё хватит? Такие мелкие заботы не омрачают лиц наших правителей. Преступников.) Потом была конференция воспитателей центра, выступил и я. Тверская газета приводит из того, что я там сказал: «Удивительна сохранённость культуры в малом городе; что находятся люди, которые вопреки своей нищете, загнанности и отчаянию поддерживают культуру в юношестве. Ваш концерт – поразительная награда нам среди того дикого вихря разнузданности, разврата, непорядочности, злобности, который бушует над нашей страной. Сохраните эту прекрасную чистоту. Надежда нашей России только в том, что будет расти чистое поколение, чистое племя – так, как растут деревья, благословляя землю». (Наш Фонд взялся впредь регулярно помогать ничипоровскому центру*.)
Насколько Конаково – искусственный город, с искусственными улицами, настолько Кимры ещё сохранили свою подлинность. И первое, что мы тут сделали – кинулись гонять по городку пешком. (Ни при каком объезде никогда не поймёшь и не почувствуешь города, только пешком.) К нашей группе, с несколькими неизбежными корреспондентами, примкнуло и несколько охочих горожан. Среди них сразу я отметил милейшего старичка – малого роста, лысого, с обещательно-мягкой улыбкой, даже когда он ни с кем не разговаривал. Этой доброй, знающей улыбкой, светлым взглядом, да и ростом и седой бородкой сильно напомнил он мне Николая Ивановича Зубова, незабвенного моего односсыльного по Казахстану. Имя-отчество его я записать не успел, а: Барабанов. Этот милый старичок (пишу по привычке, себя не видя, я-то – «старичок», может, ещё и появней) шустро поспевал за нашей не медленной проходкой, то отвечал на вопросы, то сам от себя что добавлял. Вот такими старожилами с ясным умом, в груди носящими историю родного места, как бы духами его, и жива провинция, и малые города. Ещё ходила с нами Валентина Николаевна Хлебородова, городской архитектор.
А жители Кимр (крупное торговое село уже при Грозном) были, видно, неутолимо деятельны – и, после череды помещичьих ими владетелей (последние – уже иностранцы) да после сплошного пожара 1807 года, в 1847 выкупились на волю с землёй. Однако не столько земля их кормила, сколько все виды ремёсел, особенно сапожное дело (с XVI века), «вытяжная обувь». Развозилась отсюда обувь по всей Руси, прославились Кимры как «сапожная столица», в кимрских сапогах отшагивали свои походы русские солдаты при всех императорах. По условиям коммерческим выгодно было кимрякам не переходить в разряд города – и так и додержались они до революции «селом», хотя уже были обильным купеческим городом. (В город перечислило их Временное правительство летом 1917.)
Стоят Кимры на возвышенном тут левом берегу Волги и реке Кимерке. (А на правом берегу против Кимр – станция Савёлово, где и кончилась железная дорога, переправа со станции водою.) Уже не используется, но стоит и просится к реставрации Гостиный двор – даже трёхэтажный, с башенками, построенный в 1914, да скоро и попавший под советскую власть – вселялись сюда окружкомы, укомы, райисполкомы и истоптали здание. Но как теперь увидеть, что снесено? Мощный Покровский собор над Волгой, по соседству с ним и однокупольная Троицкая церковь были успешно взорваны в 1930, вместо них стал «театр драмы и комедии»; вместо памятника Александру II – разумеется Ленин. На пересечении двух центральных улиц (поныне, конечно, Урицкого и Володарского) – изрядное каменное здание торговых рядов (подо многие магазины и лавки), тоже теперь стонет о ремонте.
Из ныне действующей Вознесенской церкви, простоявшей коммунизм в виде маслозавода, в 1991 возвращённой верующим, не так давно колокола украли открыто, днём (подъехали с краном, не нашлось кому воспротивиться). Вместо них теперь повешены обрезанные кислородные баллоны, кое-как позванивают. Сносили в Кимрах и часовни. (На место одной снесённой недавно поставлен каменный крест.)
А театр (на 200–300 мест) между тем действует, не прогорает. На боковых улицах сохранились прелестные деревянные дома тщательной отделки да со светёлочками. А вот – дом викарного епископа. (В нём теперь – «бар-центр»…)
Дома кустарей со знаком ремесла. Есть деревянные особнячки с «венецианскими» окнами и трапецевидными оконцами. (Ныне те дома скупают азербайджанцы, наша ослабшая кровь уступает потоку чужой сильной жизни.) Боковые улицы без вымостки, кое-где вместо тротуаров – простые сельские тропочки. А вот на съезде к Кимерке сохранилась тщательная мелкокаменная укладка, каких теперь не делают.
Пополняли мы сведения в краеведческом музее. Там видим могучий макет города-села, каким он был до революции. И какое же щемящее разорение проредило его! В городе сейчас 62 тысячи жителей (а в войну погибло 12,5 тысячи кимряков!) – из них 20 тысяч пенсионеров и 7 тысяч школьников – кому тянуть? Здешняя швейная фабрика шила военную и суворовскую форму, а теперь заказов не стало, фабрика стоит. Шесть домов уцелело ещё с начала XVIII века. «Кустарей» насильственно объединяли в артели, и конфискованное здание собора сперва стало «клуб промкустарей», вместо креста на куполе водрузили звезду.
Какой выжигающий каток прошёлся по нашей стране до самого дальнего угла! Как мы выжили!? И – чем ответили? Кимры – тем, что в соседнем селе родился Туполев. (И так, куда ни приедь, – всегда узнаешь: или в том месте, или рядом родился, вырос кто-нибудь из прославивших отечество – они, ведь, рассеянно по стране родятся, только вершин своих достигают потом в столице.)
А сегодня, узнаём, в городе действуют четыре (!) «школы искусств» (это кроме 16 общеобразовательных), есть и детский технический клуб.
Едем в «дом ремесла и фольклора». Руководитель его – Вера Ивановна Белякова, удивительно сердечная, тёплая женщина. Как выдохи от сердца её фразы: «Спасти душу народа!.. Нераскрытый культурный пласт!.. Много лет такого не было, люди тянутся к культуре сами… В каморках своих народ стосковался по общению… Молодёжь меня понимает, боремся за каждого». За обучение с детей не берут денег. За 5 лет (значит – с 1991, первый вздох от коммунизма) обучили 200 юношей-девушек с правом заниматься мастерством. Живопись, роспись по дереву, резьба, мозаика из кожных отходов… (Подсобная при доме лавочка кое-что и продаёт, в поддержку дому.) Работают 10 мастеров-педагогов. Отплодили от себя ещё три подобных «дома» в соседних сёлах.
В Кимрах администрация разделена: отдельно районная, отдельно городская. Тут – два «Ивановича» (Алексей Иваныч Шароватый (правильно Шароватов – прим. Фонда “Наследие”) и Евгений Иваныч Шульгин). Хотя лицами разные, а в чём-то схожи; давно вместе работают, очень ладно согласованы, дельные (как отличаются своим реальным опытом от болтунов-«вообще демократов») и, как воспринял я, – благоприятственные к людям. Да тут, узнаю от редактора «Кимрских новостей», глубинные корни самоуправляемой общины, от того самого 1847 как откупились – всегда была своя избранная управа. А сейчас – не хватает объединительных импульсов; курс, диктуемый из Москвы, – на разъединение людей. Предприятия «стоят на коленях, как и везде в малых городах». Бюджет не покрывается и на половину. Памятники культуры состоят или в федеральном, или в областном ведении, но ни тот, ни другой ими не заняты, денег не отпускают, здания разрушаются изнутри, как вот Гостиный двор. Говорят: ищите арендатора и заключайте с ним «сохранный договор». Но иностранцы не берут в аренду, только в собственность. (Кстати, удивительное явление: городочек Корнвестхайм из Баден-Вюртемберга, под Штутгартом почему-то возлюбил наши Кимры, помогает им то деньгами, то бытовым оборудованием. Всё-таки у нас с немцами есть возможность сердечной связи, мало мы её развиваем.)
Проезжали мы с «Ивановичами» Кимрским районом – узнал я, что из 274 зарегистрированных фермеров реально работают 18, остальные не удержались. Зато крупный рогатый скот в частном владении за последнее время умножился в 3 с половиной раза, у кого была одна корова – теперь две-три, у кого вовсе не было – завели: близость к Москве, возможность сбывать продукты. Да в Кимрском районе 45 тысяч москвичей купили дачные участки – брошенные сельские дома, оттого летом население района удваивается. (Вообще здесь плотность сельского населения – 3–4 человека на гектар.) Да москвичи, безо всякого опыта в сельском хозяйстве, землю будут только загублять, но и отнять у них уже нельзя, закон будет на их стороне. Проезжали близко от Дубны: «из Дубны учёные разбегаются».
Литературная газета
15.06.2009